Данте

Данте опять не сдержался и заявил:

— Вы выбрали неверный тон, ваше высокопреосвященство! Было бы лучше, чтобы вы не затемняли ясный и недвусмысленный правовой вопрос внесением неуместной путаницы. Сегодня мы имеем дело не со святым престолом и с верховным главой христианского мира, потому что речь идет не о вопросах нашей святой религии, а с господином Бонифацием, главой государства, который намерен это государство увеличить… за наш счет! Нас, свободных граждан Флоренции, он хочет сделать своими подданными! Если бы не это, ваше высокопреосвященство, мы отнеслись бы к вашей миротворческой миссии с гораздо большим доверием!

— Вы толкуете про какое-то доверие! Вы должны просто повиноваться!

— Нет, в нашем случае это исключено! Если бы было так, как вы говорите, зачем бы Папе посылать вас, чтобы вести с нами переговоры?

— Потому что по своей великой милости он стремится помочь вам.

— Мы не желаем такой милости!

— Вы хотите лишиться благосклонности святого отца?

— Наша свобода нам важнее его благосклонности!

— Остальные приоры разделяют ваше мнение?

— Разумеется, ваше высокопреосвященство! — в один голос подтвердили те, а Риччо Фальконетти добавил:

— Данте Алигьери высказал именно то, что мы сами хотели сказать вам!

— В таком случае мне не о чем больше с вами говорить!

Кипя от возмущения, д’Акваспарта поднялся со своего кресла и медленно вышел, сопровождаемый обоими капелланами. Он, вероятно, надеялся, что приоры еще одумаются, но те проводили его лишь глубоким поклоном, а когда двери за красной сутаной закрылись, члены высшего городского управления с облегчением вздохнули.

Слава Богу, они остались непреклонными и, верные своему долгу, оказали энергичное противодействие попыткам ущемить свободу города. Флоренция наверняка еще не раз с благодарностью вспомнит про них!

Пока же отношения с Римом оказались подпорченными, ибо когда кардинал убедился, что и большая часть населения города отвергла его как посредника в восстановлении мира, он в сердцах отлучил все правительство Флоренции от Церкви и, рассерженный, покинул город.

НЕНАВИСТЬ И ЛЮБОВЬ

Влиятельный флорентийский дворянский род Фрескобальди, который приютил у себя изгнанных из Пистойи черных Канчельери, постигло тяжелое горе: внезапная смерть в результате загадочной болезни красивой молодой женщины, находившейся в самом расцвете сил. Сочувствие и любопытство собрали на пьяцца Фрескобальди множество людей из всех слоев городского населения.

Арнольфо Альберти, облачившись в траур, при звуках погребального колокола, раздавшегося ближе к вечеру, тоже отправился к древнему палаццо, где все уже было приготовлено для торжественной и печальной церемонии прощания с телом покойной и переноса его в фамильный склеп в церкви Санта Репарата — сегодняшнего собора. Арнольфо с трудом прокладывал себе путь сквозь плотную толпу. Посередине свободного пространства был сооружен помост, обитый черным сукном. На окружавшем его возвышении — тоже задрапированном в траурные цвета — виднелись пустовавшие пока места для супруга покойной, ее родителей и ближайших родственников. Еще дальше располагались скамьи, занятые рыцарями и прочей благородной публикой, а молодежь устроилась прямо на земле, подстелив циновки. К ней и присоединился Арнольфо. В ответ на его дружелюбное приветствие ему всякий раз отвечали тем же, однако ему показалось, что обстановка сегодня по-особому накалена. В значительной степени этому способствовали Донати и Черки, которые, усевшись друг против друга, обменивались неприязненными взглядами.

Из дома скорби доносились траурные песнопения. Вчера там исполняли свои обязанности платные плакальщицы, сегодня их сменили монахи — члены ордена милосердия, которым надлежало вынести погребальные носилки, образуя торжественный и скорбный эскорт.

В ожидании начала церемонии собравшиеся обменивались впечатлениями:

— Теперь, должно быть, уже скоро.

— Нет, придется ждать еще не меньше получаса.

— Жаль покойницу, она была славной женщиной!

— Да, такие люди вынуждены умирать молодыми, а от иных, без которых легко можно обойтись, никак не избавиться!

Один из родственников покойной рассказывал, что в Сан-Джиминьяно, откуда родом его жена, во время похорон нужно очень внимательно следить за собой: мужчинам там запрещено плакать во время погребения, им даже не разрешается отпускать бороду в знак траура. Женщинам же разрешено плакать и рвать на себе волосы в церкви в знак скорби только в случае потери самых близких родственников. Один старый флорентиец поинтересовался, не наложен ли в Сан-Джиминьяно запрет и на поминки, и, получив утвердительный ответ, выразил мнение, к которому все единодушно присоединились, что при таких ограничениях и запретах быть погребенными в Сан-Джиминьяно просто не имеет смысла.

Вскоре разговор перешел на другую тему.

— Посмотрите-ка, как вырядилась жена Корсо Донати! Ее здесь только не хватало! А что, собственно, стало с Камбио да Сесто? Об этом деле совсем ничего не слышно.

— Разве вы не знаете? Послезавтра их всех отправляют в изгнание: Корсо и его людей — в Масса-Требария, а Гвидо Кавальканти — в Сарцану…

В душе Арнольфо вновь ожило все, что напоминало ему о доме мессера Камбио. Любовь к нему Лючии казалась ему сперва детским увлечением, но мало-помалу его самого охватило сильное чувство. Конечно, Лючия еще ребенок, невинное дитя, но в то же время она уже глубоко чувствующая, любящая женщина! И Арнольфо ощутил блаженное желание: она должна стать моей!

Тут, правда, возникла одна трудность. Арнольфо вовсе не одобрял политические махинации ее отца. Казалось, Камбио да Сесто собирается склонить его, молодого купца, сыграть некую роль в политической игре черных. Иначе для чего же он несколько дней назад представил его старому Корсо Донати, сказав: «Вот, мессер Корсо, взгляните на этого молодца, Арнольфо Альберти, он наверняка станет неплохим борцом за наше славное дело!» При мысли, что он позволяет втянуть себя в такое опасное предприятие, ему стало страшно. На сегодняшний вечер он получил приглашение принять участие в совещании, которое состоится в церкви Санта Тринита. Все это следовало хранить в строжайшей тайне, и если бы не Лючия, Арнольфо и в голову не пришло впутываться в дела заговорщиков.

Размышления Арнольфо прервала громкая речь.

Один из молодых членов семейства Черки поднялся с земли, собираясь сложить свой плащ. В это время с противоположной стороны, где располагались Донати, донесся крик:

— Вы обратили внимание?!

— А что случилось?

— Там, это движение! Он подал условный знак, чтобы напасть на нас!

Арнольфо показалось, что он внезапно очутился в сумасшедшем доме…

Донати повскакали со своих мест и обнажили шпаги. Черки быстро опомнились и приготовились отражать нападение.

На помощь к Донати поспешили Пацци, на подмогу к Черки — Адимари.

Прежде чем большинство людей успело понять, что, собственно, произошло, свободное место, отведенное для траурной церемонии, превратилось в поле сражения.

В это время из широких дверей палаццо на роскошном катафалке, запряженном четырьмя лошадьми, выехал открытый гроб. Из-под опущенных на лица факельщиков капюшонов, представлявших собой непременный атрибут их мешковатых монашеских одеяний, виднелись только глаза. И эти глаза расширились от ужаса, когда перед ними предстало невиданное прежде зрелище: они увидели расколовшуюся на две части толпу участников траурной церемонии, противостоящих одна другой с оружием в руках!