Данте

Наконец некоторые из членов семьи Фрескобальди, собравшись с духом, разняли сражающихся.

— Вы с ума сошли? — кричали они. — Неужели вам не стыдно? Слыханное ли это дело? Эти люди не питают уважения даже к погребению усопших! Убирайтесь прочь, если намерены вести себя как варвары!

Разгоряченные, озлобленные противники мало-помалу приходили в себя. Они складывали шпаги в ножны и уходили, понурив голову…

Тело покойной было доставлено в церковь и выставлено для торжественного прощания. Звучали траурные песнопения; едва шевеля пересохшими губами, люди читали молитвы за упокой души скончавшейся, но в головах поющих и молящихся вертелась одна и та же мысль: о расколе, который затронул Флоренцию и всю Италию, о жгучей ненависти, которую питали друг к другу черные и белые, а также о самом насущном, волнующем любого человека, — что же сулит будущее?

Погруженный в собственные мысли, Арнольфо отправился в родительский дом. Внезапно к нему подошел маленький босоногий мальчуган; ребенок осторожно огляделся по сторонам и прошептал:

— Мессер Арнольфо, вот письмецо для вас от вашей донны! Она просила передать вам сердечный привет.

Арнольфо почувствовал себя счастливым; быстрым движением он извлек из своего кошелька полфлорина и вознаградил посланца, который сердечно поблагодарил его и исчез так же неожиданно, как появился.

Дрожащими от нетерпения пальцами Арнольфо вскрыл письмо и застыл, пораженный, увидев всего несколько слов, написанных явно измененным почерком: «Держись подальше от Санта Тринита! Воспользуйся любой отговоркой!»

Легкое разочарование юноши быстро прошло. Он осознал всю серьезность предостережения, сделанного любимой девушкой. Он приложил письмо Лючии к губам и прошептал:

— Благодарю тебя, дорогая, ты — мой добрый ангел!

Данте Алигьери только что прослушал вместе с остальными приорами в капелле Сан Бернардус, которая примыкала непосредственно к правительственному зданию, святую мессу. Теперь он торопился домой, чтобы провести воскресенье в кругу семьи. Джемма рассказала мужу о своих домашних делах, а двое мальчиков пристали к отцу, прося рассказать им о Дворце приоров, и спрашивали, правда ли, что на днях кардинал разъезжал по двору палаццо верхом на осле, и повелел ли отец хоть раз обезглавить убийцу. Мать отослала привязчивых говорунов и спросила про своего родственника Корсо Донати. Хотя она и не питала к нему симпатии, ей было больно, что один из того семейства, к которому она принадлежала, в глазах всего народа считается предателем и убийцей.

— Завтра утром он должен отправиться в изгнание, — ответил Данте, — и это хорошо, потому что во Флоренции будет больше спокойствия и порядка.

Вошедшая служанка объявила, что пришла какая-то дама и хочет поговорить с мессером Данте.

— Даже в воскресенье тебя не оставляют в покое! — возмутилась донна Джемма и поднялась, чтобы выйти, но не успела — посетительница уже вошла в комнату.

— Останьтесь, дорогая Джемма, вы тоже должны послушать, о чем я буду говорить с вашим мужем.

— Это вы, донна Бизе?! — удивленно воскликнул Данте, глубоким поклоном приветствуя жену Гвидо Кавальканти, которая откинула вуаль и с грустью протянула руку обоим супругам.

Дочь знаменитого предводителя гибеллинов Фаринаты дельи Уберти была все еще хороша собой. Посеребренные сединой волосы покрывали прекрасной формы голову с бледным, серьезным лицом. Плащ фиалкового цвета, накинутый на плечи, придавал ей некое сходство с Мадонной.

— Вы оба не ожидали увидеть меня, — сказала посетительница, занимая отведенное ей почетное место, — вы удивлены, что я явилась сюда после того, как мой муж так обидел вас, дорогой Данте. Я пришла передать вам, что Гвидо просил извинить его. В первый момент он был слишком возбужден, а вам известно, что Гвидо вспыльчив, но добр.

— Он таков, — воскликнул Данте, — и никто лучше меня не знает, насколько он благороден и справедлив, хотя временами он скрывает свою истинную натуру под личиной напускной грубости!

Жена друга кивнула, выражая свое согласие с мнением Данте.

— Он убедил себя, что вы не могли поступить иначе, и поэтому он не желает порывать прежнюю дружбу, хотя завтра утром и вынужден покинуть Флоренцию.

Тут донна Бизе не смогла сдержать своих чувств и закрыла лицо руками.

В комнате воцарилась напряженная тишина. Наконец донна Бизе поднялась и стала прощаться.

Данте и Джемма просили передать сердечный привет ее супругу.

Прежняя любовь пересилила вспыхнувшую было ненависть.

— Вы уже слышали самые последние новости? — спрашивали друг друга флорентийцы, и всякому, кто еще не слышал их, сообщали:

— Корсо Донати провел в церкви Санта Тринита тайное совещание, в котором участвовали вожди гвельфской партии. Они возмущены тем, что кардиналу Маттео д’Акваспарта ничего не удалось добиться, и теперь намерены просить Папу, чтобы он передал управление Флоренцией какому-нибудь французскому принцу.

— Какие негодяи! Выходит, мы должны пожертвовать нашей исконной свободой и перейти под власть монарха!

— Надеюсь, приоры знают, что нужно делать!

Приоры и в самом деле знали, в чем состоит их ближайшая задача. Назревавшую государственную измену следовало пресечь в зародыше. Теперь для Корсо Донати мало было одного изгнания — только смерть от руки палача могла искупить его прегрешения! Всем прочим, кто присутствовал в церкви Санта Тринита, также предстояло испытать на себе суровость закона!

Для незамедлительного ареста Корсо Донати были посланы судебные стражники, но они вернулись ни с чем: гнездышко оказалось пустым — птичка успела упорхнуть.

Как закоренелый преступник, Донати был заочно приговорен к смерти с конфискацией имущества.

Воспользовавшись случаем, приор Данте стал настойчиво требовать возвращения Гвидо Кавальканти и остальных белых из ссылки, и его красноречие возымело действие!

Возле больного Гвидо Кавальканти стоял врач в длинном, полагающемся ему по должности одеянии с многочисленными складками. Он щупал у пациента пульс.

— Как я уже говорил вам, мессер, вас свалила лихорадка. Да, да, нездоровый климат этой болотистой местности вынесет не всякий! Но я пропишу вам питье, которое по крайней мере облегчит ваше состояние.

Больной застонал. Его потухшие глаза на исхудавшем бледном лице глядели безнадежно, подбородок и щеки заросли седой щетиной. Как только врач удалился, он повернулся лицом к стене, впав в полузабытье. Ему мерещилось, будто бы голову ему накрыли незримой пеленой, которая не дает свободно дышать и лишает света. Больной, словно раб, пронеслось у него в голове, не в состоянии защититься от неведомой силы, которая склоняется над ним, будто мерзкий, огромных размеров паук, и медленно, неумолимо высасывает жизненные соки!

Свободу и любовь к жизни Гвидо Кавальканти утратил еще раньше — когда приоры изгнали его из Флоренции! И его друг поддержал их. Впрочем, ему было простительно — иначе поступить в сложившихся обстоятельствах Данте Алигьери никак не мог!

Какими же непохожими на нынешние были прежние времена! Как бесконечно они теперь далеки — подобно затерявшемуся в море островку, о котором побывавший там моряк даже спустя годы хранит самые светлые воспоминания! Да, тогда Гвидо Кавальканти был совсем другим! Жизнь била в нем ключом, счастье представлялось драгоценным камнем, переливавшимся всеми цветами радуги, поэту улыбалась любовь!