Давно закончилась осада... (сборник)

Он шагнул.

— Ты, конечно, к Ховрину?

— Ага… Да.

— И, конечно, по срочному делу?

— По срочному…

— А он в редакции. Если очень срочно, надо идти туда

— Я адреса не знаю… — Оська тискал в кулаках шапчонку со следами растаявшего снега.

— Подожди. — Мать Ховрина ушла. Из-за прикрытой двери скоро послышался ее приглушенный голос.

Потом она вышла опять.

— Ну, раздевайся, проходи. Я позвонила, он сказал: “Сейчас приеду”.

“Ой… — ёкнуло в Оське. — А может, он решил, что я насчет линейки? Да нет, с этим не спешат…”

Оська стряхнул куртку и ботинки. Вошел в комнату.

— Посиди, он будет скоро… — И хозяйка оставила Оську одного. Он вдруг ощутил, как колотится сердце. “Неужели он специально из-за меня сорвался и приедет?”

Стал ждать и оглядываться.

Кабинет Ховрина? Знакомый (ох, какой знакомый!) узкий диван. Кресло под тигровым пледом. Широкий стол с компьютером и еще с каким-то аппаратом. Кучи папок и бумаг с отпечатанным текстом. На стене большущая фотография под стеклом: клипер “Катти Сарк” на полном ходу. У Оськи дома, в папиной комнате, такая же. (Как Оська в прошлый раз ее тут не заметил? Видать “хорош” был!).

Некрашенный стеллаж. На одной из его стоек, на гвозде, морской бинокль — тоже почти как у Оськи дома (подарок Эдьки на день рождения — тот его выпросил у деда)…

А еще на стеллаже — закрывая несколько рядов книг — висела карта. Все Южноморское побережье Республики и прилегающих территорий и акваторий. Оська видел такую в пароходстве, когда заходил туда с отцом. Настоящая морская карта: с компасными картушками, с цветными колечками маяков, с квадратами меркаторской сетки координат…

На карте было много цветных линий. Всякие рейсы и границы.

Опять зашла хозяйка. Оська насупился на краешке стула. Хозяйка села напротив. Теперь она не казалась суровой. Ну да, прямая, нос с горбинкой, гладкая седая прическа с ровным пробором, сжатый рот. Но в глазах не было строгости. А были, кажется, огоньки любопытства.

— Как тебя зовут, юноша? Я не запомнила в тот раз.

— Оська… Можно Ося…

— Ося… Я когда училась в школе, у нас в классе тоже был Ося.

— Он, наверно, Осип. А я Оск а р.

— Он — Остап. Остап Гальчик. Маленький такой, славный, его все любили. Девочки называли “Ос е нька”…

“Ох, не надо грустных историй! Вроде тех, что у Сильвера, про Митю…”

— А теперь Ос е нька — заслуженный артист в республиканской опере, баритон. Подумать только — этакая веснушчатая кроха была, как божья коровка, и вдруг —баритон. Знаешь, что такое баритон?

— Ну… между тенором и басом, да? — Оська поджал под кресло ногу, потому что заметил: на носке, на большом пальце дырка.

— Умница… Ос е нька. — Она, как Сильвер, взлохматила ему волосы. Только руки были другие — легкие, с очень длинными пальцами. Наверно, старая пианистка.

— У меня папа пел баритоном, когда был курсантом. У них в училище был хор… Оська говорил это, глядя в сторону. Темная память о недавнем висела над ним.

Мать Ховрина чуть нагнулась к нему, глянула внимательно. Сложила руки на коленях.

“Ее зовут Анна Матвеевна”, — вспомнил Оська. И, глядя на тонкие сухие пальцы, выговорил:

— Анна Матвеевна… простите меня… за тот случай…

— У-у, голубчик! Нашел что вспоминать! Случаи бывают всякие, без того не проживешь… Ховрин мой… это я сейчас его часто зову, как все, Ховрин, а тогда он был Яшенькой… он в пятом классе однажды с мальчишками накурился до одури американскими сигаретами “Фрегат”. Притащили его домой такого же зеленого и… ну, в общем, дальше некуда. И так же я его отскребала… Ты только ему это не вспоминай… И у всех таких случаев есть две стороны. Хорошая — та, что с той поры он больше не курил. Даже в армии… А в твоем случае… ну, как бы мы без того познакомились?..

Тяжесть отваливалась от Оськи, как подтаявшая ледяная кора. Он даже забыл про дырку на пальце. И от благодарности чуть не поклялся, что он тоже больше никогда… Но тут пришел Ховрин. Шагнул быстрый, деловой, даже прицельный какой-то. Без намека на прошлое..

— Итак — Оскар Чалка. Что-то случилось?

— Да!

И Оська рассказал.

— Напишите про них, пожалуйста! Чтобы не трогали нашу площадку! Не имеют же права!

Ховрин сел в кресло, расслабился.

— А почему я? Это ваша проблема, пацанов с твоей улицы. Ты и напиши.

— Я?!

— Ты. А мы напечатаем.

— Я не знаю, как…

— Очень просто. “Я живу на Второй Оборонной, там у нас всегда была детская площадка. А недавно…” И так далее.

— У меня не получится.

— А зачем тогда пришел? На готовенькое? Добрый дядя заступится, а ты будешь ждать в сторонке?.. Вон бумага, вон ручка на столе… Или можешь прямо здесь, — Ховрин шагнул к столу, включил компьютер. — Знаешь клавиатуру?

Оська немного знал, познакомился у Эдика. Они на его компьютере, дурачась, печатали друг другу послания… Куда теперь деваться-то? Тяжко вздыхая, он придвинулся вместе со стулом.

— Откроем новый файл, который так и назовем: “Ося”, — уже не сердито сказал Ховрин. И настучал клавишами: “Osja”. — Все готово, приступай. Сперва трудно сочинять, а потом пойдет. Я таким же был, когда начинал.

— В газете? — недоверчиво оглянулся Оська.

— В отряде юных журналистов. При Клубе рыболовного флота… Отчаянный, кстати, был отряд. И назывался соответственно — “Последняя граната”.

— Почему?

— Во времена Второй осады был в морском батальоне парнишка двенадцати лет. На передовой, прямо в окопах, выпускал для моряков самодельную газету. И вот разрисовывал он как-то цветными карандашами листок, а тут на окоп пошли танки с крестами… Была у мальчишки под рукой граната. Ну, он из окопа танку навстречу… Неужели не слышал про это? Да на улице Морских Пехотинцев ему памятник стоит!

Памятник Оська знал. Бронзовый мальчишка в распахнутом ватнике и… да, с гранатой.

— Но там же просто его имя, а ниже написано: “Всем детям, погибшим при защите Города”. А про газету и про танк — ничего…

— Когда ставили памятник, эту историю и так все знали. И были уверены, что никто не забудет никогда… Ну, жми на алфавит!

У Оськи все же не зря пятерки за изложения и сочинения. Это ведь не иксы-игреки, любимые детки Розы-Угрозы…

— Только с ошибками будет, потому что часто пальцы не туда тыкаются…