Дело принципа

— Вверх по лестнице, — обронил сержант, после чего снова уткнулся в разложенные перед ним бумаги.

Хэнк поднялся наверх, следуя в направлении, обозначенном на указателе «Детективы», и уже нашел нужную ему дверь, когда его остановил тип в рубашке с коротким рукавом с нацепленной поверх ее плечевой кобурой, из которой торчала рукоятка пистолета.

— Вы кого-то ищете, сэр? — поинтересовался он.

— Мне нужен лейтенант Ганнисон, — ответил Хэнк.

— Этот раздолбай сейчас занят. Может быть, кто-нибудь еще сможет вам помочь?

— Дело в том, что Ганнисон звонил мне сегодня утром и просил заехать к нему. Я из службы окружного прокурора.

— Так вы и есть Белл?

— Да.

— Приятно познакомиться. А я детектив Левин. Идите сюда, присаживайтесь. Я сейчас пойду скажу этому раздолбаю, что вы уже здесь.

Хэнк прошел за ограждение и сел за один из столов. Левин тем временем зашел в кабинет лейтенанта и мгновение спустя появился оттуда в сопровождении Ганнисона.

— Мистер Белл? — уточнил Ганнисон.

— Да, приятно познакомиться.

— Я лейтенант Ганнисон. Вы не могли бы уделить мне несколько минут?

— Конечно. Что у вас?

— У меня здесь сегодня утром был один посетитель. Восемнадцатилетний парень по имени Доминик Саварезе. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

— Нет, боюсь, что нет.

— Шпана драная, впрочем, как и весь этот сброд из местных. А еще он вроде бы как за основного у Громовержцев. Они называют его Большой Дом.

— Ах да! Я слышал о нем.

— Да… ну вот, значит, он поведал мне кое-что интересное, хотя, конечно, насколько я могу судить, далеко не все. Все они здесь редкостные говнюки и козлы, уж можете мне поверить.

— И что же он вам рассказал?

— Мне бы хотелось, чтобы вы услышали это от него самого. Так что если у вас есть немного свободного времени, то я знаю, где мы с вами можем его разыскать.

— Время у меня есть.

— Отлично, тогда идемте. Вот только шляпу возьму.

* * *

Они шли по улицам Гарлема, и Хэнк обратил внимание на то, что все это время с лица Ричарда Ганнисона не сходило брезгливое выражение. Можно было подумать, что карманы его брюк набиты тухлятиной, но вместо того, чтобы выбросить непотребную ношу в ближайший мусорный бак, он предпочитает стоически терпеть невыносимую вонь, как бы бросая тем самым вызов всему окружающему миру. Время от времени он мельком поглядывал по сторонам и морщился от одолевавшего его отвращения.

— Гарлем, — проговорил он наконец. — Миленькое местечко, не правда ли? В этом году исполняется уже двадцать четыре года, как я торчу в этой вонючей дыре. Уж лучше, наверное, отсидеть срок в русском концлагере, где-нибудь в Сибири. Вы только взгляните на них!

— Люди как люди, — отозвался Хэнк.

— Вы так говорите, потому что совсем их не знаете. Это же сплошное ворье. Каждый, кого ни возьми. А если не вор, то сутенер. Или шлюха. Или игрок. Или наркоман. Вон, видите, идет старуха с хозяйственной сумкой?

— Да, — сказал Хэнк.

— Подойдите к ней и спросите, какое число ей выпало сегодня. Ответит без запинки. Уличный тотализатор — это незаконно, и все в Гарлеме знают это. Но после обеда здесь можно поинтересоваться у любого бродяги: «Что в фаворе?» — и они все вам подробненько расскажут. Они не могут прокормить своих детей, но зато всегда наскребут пару-тройку баксов на то, чтобы сделать ставку.

— Поймите меня правильно, я вовсе не поощряю правонарушения, — заметил Хэнк, — но, возможно, эти люди просто не видят в такой игре ничего предосудительного. Между прочим, во многих других странах подобные тотализаторы существуют вполне легально.

— Но здесь вам не «другие страны», это Гарлем, здесь это запрещено законом, и наши ребята уже сбились с ног, устанавливая и отлавливая нарушителей. Нет, вы только взгляните на них! Из тех, кого вы сейчас видите на улице, добрая половина — наркоманы. Это вы можете себе представить? У нас в Гарлеме столько зелья, что при желании им можно было бы обеспечить весь мир на десять лет вперед.

— Так почему же вы с этим не боретесь?

— Боремся! По крайней мере, пытаемся. И группа по борьбе с распространением наркотиков тоже не спит. Но нам не хватает людей. И вот что я вам скажу, Белл. За всю свою жизнь я еще не встретил полицейского, который принял бы взятку при произведении ареста наркоторговца. Это чистейшая правда. Я не утверждаю, что все полицейские в этом городе такие уж неподкупные и при желании с ними нельзя было бы договориться, разойдясь полюбовно, даже если речь идет об убийстве. Но наркотики — исключено. Во всем городе вы не найдете ни одного копа, который позарился бы на деньги и согласился бы замять дело, связанное с наркотой. Так что вы не можете обвинить нас в том, что мы сидим сложа руки. У нас просто не хватает людей. Знаете, сколько человек проживает в этом районе? Тысячи! А за нашим 27-м участком закреплено всего-навсего сто восемьдесят пять патрульных полицейских и восемнадцать детективов. Как такая жалкая горстка людей может уследить за тем, чтобы все эти аборигены не перерезали друг другу глотки, не кололись бы, а также не промышляли бы воровством, грабежами, сбытом краденного, сводничеством и проституцией? И вот что я вам скажу, друг мой: это невозможно. Неужели вы думаете, что мы допустили бы существование этих уличных банд, будь у нас достаточно полицейских? Да мы отходили бы этих сопляков дубинками вдоль и поперек, если бы они посмели хотя бы взглянуть искоса на кого-нибудь. И добрая половина из них этого вполне заслуживает.

— Может быть, — согласился Хэнк.

— Никаких «может быть»! Сброд — он и есть сброд, а эти ребята ничего из себя не представляют. Да стоит только врезать как следует любому из этих сопляков, как они тут же хвосты подожмут и нюни распустят. — Он замолчал. — Мы сейчас идем в бильярдную, что на Второй авеню. Большой Дом должен ошиваться там.

— Значит, вы считаете, — уточнил Хэнк, — что достаточно просто применить грубую силу — и проблема подростковой преступности будет ликвидировала сама собой, да?

— Именно. От одного хорошего пинка под зад куда больше пользы, чем от всего этого слюнявого сюсюканья. С каких это пор психиатры решают, что хорошо, а что плохо? Преступник — он и есть преступник! В дурдомах и так полно психов, так что нечего вступаться за каждого урода и отмазывать его от наказания лишь потому, что у него, видите ли, не все в порядке с психикой. А кого сейчас можно считать нормальным? Вас? Меня? Все мы немножко того, с прибабахом, у каждого свои закидоны, однако это не мешает нам оставаться законопослушными гражданами. Вышибать нужно таким уродам мозги к чертовой матери, и точка. Если у сопляка совсем поехала крыша — посадить его под замок и выбросить ключ! Только и делов-то. — Он замолчал, чтобы перевести дыхание. — А вот и бильярдная. Сейчас вы познакомитесь еще с одним говнюком, которого давным-давно следовало бы упрятать за решетку, когда ему еще только стукнуло шесть лет.

Они начали подниматься по лестнице, ведущей на третий этаж. В воздухе держался стойкий запах мочи, и Хэнк вдруг подумал: а найдется ли во всем Гарлеме хотя бы один лестничный пролет, где не пахло бы человеческими экскрементами.

Они застали Большого Дома у стола, находящегося в дальнем углу просторного зала бильярдной. Он небрежно кивнул лейтенанту, а затем собрал шары в центре стола и сделал первый удар. Очевидно, он собирался выбить один угловой шар из аккуратного треугольника, однако из этой великолепной задумки ничего не получилось, и шары разлетелись по всему столу. Тогда он поднял глаза, передернул плечами и равнодушно заметил:

— Дурацкий удар.

— Вот, Дом, это окружной прокурор, — сказал Ганнисон. — Он хочет поговорить с тобой и услышать ту историю, которую ты рассказал мне сегодня.

— Да ну? — Большой Дом принялся внимательно разглядывать лицо Хэнка. — Мистер Белл, неужто вы с кем-то подрались? — поинтересовался он.

— Хватит умничать, урод! — строго прикрикнул на него Ганнисон. — Мы знаем, что ты у нас грамотный и газеты читаешь. Просто расскажи мистеру Беллу ту историю, которую утром рассказывал мне.