Дело принципа

— Я, представь себе, тоже хочу использовать их в качестве примера. И хочу показать, что они тоже люди, имеющие право на жизнь. Эйб, они же не пришельцы, не из космоса к нам прилетели. Это просто несчастные, перепуганные мальчишки.

— А ты лучше расскажи об этом матери Рафаэля Морреса. В данном деле, Хэнк, от психологических трюков мало толку. Во всяком случае, жертве преступления они уже не помогут.

— Да, Эйб, потому что каждый пацан, оказавшийся причастным к этому убийству, на самом деле является жертвой.

— Но закон ясно гласит о том…

— Это не имеет никакого отношения к закону. И вообще, пошел он к черту, такой закон! Эйб, я юрист, и вся моя жизнь была связана с законом. Ты это знаешь. Но как я могу требовать наказания для этих троих ребят до тех пор, пока не выясню, кто на самом деле убил Рафаэля Морреса? А установив это, понимаю, что любой закон здесь бессилен.

— А разве ты не знаешь, кто убил того парня?

— Да, Эйб, знаю. Мы все убили его.

— Эх, Хэнк, Хэнк!..

— Мы все убили его, Эйб! Своим равнодушием и бездействием. Целыми днями мы занимаемся лишь тем, что разводим говорильню, назначаем комиссии, выслушиваем разные точки зрения и все равно никак не можем понять, а в чем же, собственно, дело. Имеем на руках все факты, но не предпринимаем ничего, смотрим на них сквозь пальцы. И позволяем, чтобы дело дошло до убийства, чтобы Рафаэль Моррес расстался с жизнью.

— И что же ты теперь намерен сделать? Начать широкомасштабную общественную кампанию? Прямо здесь? В моем зале суда? Хэнк, ты же никогда…

— Эйб, а ты что, можешь предложить более подходящий для этого момент?

Сэмелсон покачал головой:

— Хэнк, ты выбрал не праведный путь. Так дела не делаются.

— Наоборот, это единственно возможный, верный путь. Кто-то должен встать и заявить об этом во всеуслышание! Кто-то же должен быть услышан!

— Но почему, черт возьми, этим кем-то должен непременно стать ты?

— Не знаю. Неужели ты думаешь, что это меня пугает? Да я скорее брошусь грудью на амбразуру, чем войду в зал суда и намеренно завалю собственное дело. Но, Эйб, если мы промолчим и на этот раз, если никто не возьмет ответственность на себя, пытаясь остановить все это безобразие, то тогда нам останется лишь покорно поднять руки и сдаться без боя. И после этого о законе и всяком правосудии можно будет забыть раз и навсегда, потому что этим миром будут заправлять хищники. А я не хочу, чтобы мой ребенок и мои внуки росли в варварской стране. Я не хочу, чтобы они тоже были растерзаны. Эти ребята должны жить! Мы просто не имеем права их терять!

В комнате наступила тишина.

И затем Эйб Сэмелсон сказал:

— Эх, будь я сейчас моложе…

— Эйб?..

— Имей в виду, я честно доведу суд до конца, так что поблажек тебе не будет.

— Ты же знаешь, я никогда на них не рассчитывал.

— Но ты погубишь себя.

— Может быть.

— Ну ладно, ладно, — вздохнул Сэмелсон. — Пойдем отсюда, пока нас с тобой не обвинили в сговоре. — В дверях он задержался и положил руку Хэнку на плечо:

— Желаю удачи. Она тебе пригодится.

* * *

Первым свидетелем, вызванным Хэнком после перерыва, была Анжела Руджиэлло.

Девушка неуверенно прошла к свидетельской трибуне, бросая по сторонам испуганные взгляды. На ней было зеленое платье и туфли на высоких каблуках. Она села и тут же застенчиво прикрыла юбкой колени.

— Сообщите суду ваше имя, — попросил Хэнк.

— Анжела Руджиэлло.

— Где вы живете, мисс Руджиэлло?

— В Гарлеме.

— Будьте любезны, взгляните на ту скамью, где сидят подсудимые. Вы узнаете этих ребят?

— Да, — чуть слышно ответила она.

— Мисс Руджиэлло, вы чего-то боитесь?

— Немножко.

— Вы боитесь меня?

— Нет.

— Его чести господина судьи?

— Нет.

— И уж наверняка не адвокатов защиты, — с улыбкой сказал Хэнк. — Они выглядят вполне безобидно.

— Нет, их я не боюсь.

— Я прочитал в газетах, что вы получили письмо с угрозами, в котором вам настоятельно советовали отказаться от дачи показаний. Это правда?

— Да.

— И поэтому вам страшно?

— Да.

— Но вы только что поклялись говорить суду правду и ничего, кроме правды. Вы намерены сдержать свое обещание?

— Да.

— Несмотря на письмо?

— Да.

— Хорошо. Вы видели этих молодых людей вечером десятого июля?

— Да. Я их видела.

— Посмотрите повнимательней. Вы уверены, что это те самые подростки?

— Да — И что же они делали?

— Они бежали.

— Откуда?

— От западных кварталов со стороны Третьей авеню.

— У них было что-нибудь в руках?

— Да.

— И что же они держали?

— Ножи.

— Откуда вам известно, что это были именно ножи?

— Потому что они передали их мне.

Хэнк подошел к столу, взял один из трех ножей и затем сказал:

— Попрошу суд приобщить эти ножи к делу в качестве вещественных доказательств.

— Приобщите ножи к делу, — распорядился Сэмелсон. — Вещественные доказательства номер два, три и четыре.

— Мисс Руджиэлло, не могли бы вы взглянуть на эти ножи поближе?

— Да.

— Вы уверены, что это и есть те самые ножи, которые были переданы вам этими молодыми людьми вечером десятого июля? Анжела Руджиэлло взглянула на ножи:

— Да. Те самые.

— А вы, случайно, не помните, кто из подростков какой нож вам дал?

— Нет. Все случилось так быстро! Я просто взяла у них ножи и унесла к себе домой.

— Ножи были в крови?

— Да.

— Кровь была на всех ножах?

— Да.

— А что вы сделали с ножами после того, как пришли домой?

— Я положила их в бумажный пакет и засунула пакет в ящик комода.

— Вы проделали это сразу же, как только вернулись домой?

— Да.

— И даже не стали мыть их?

— Нет.

— Значит, мыть вы их не стали?

— Нет, я их не мыла.

— Ни один из них?

— Ни один. Я просто сложила их в бумажный пакет и спрятала в дальнем углу комода.

— Итак, мисс Руджиэлло, давайте выясним еще кое-что. Значит, ножи вы не мыли, так?

— Так.

— Ни один из ножей вымыт вами не был?

— Нет… я уже это говорила.

— Значит, полиции эти ножи были переданы в том же самом виде, в котором они попали к вам, это так?