Демон против люфтваффе

Как же — эскадрилья будет без меня, зато под мою ответственность? Хитришь, лидер. Но деваться некуда.

После Рождества командование КВВС предприняло попытку атаковать германские базы во Франции массировано, как Люфтваффе в августе и сентябре. В воздух поднялось одновременно не менее полутораста бомбардировщиков и до двухсот истребителей, то есть 11 и 12 авиагруппы всеми наличными машинами. Из-за отсутствия опыта нам не слишком хорошо удавалось сохранять порядок в первых вылетах, оттого Бадер прозвал летучий конгломерат "пчелиным роем". В этих стадных забавах ему и мне уже было не до охоты за "Мессерами" — командиры крыльев и эскадрилий больше занимались пастушескими обязанностями с подопечными.

Когда в небе две сотни "Спитфайров" и "Харрикейнов", с некоторыми из них что-то случается и без столкновений с истребителями врага. Мотор забарахлит, зенитка подранит. Поразительно, но Салага непременно лично откликался на вопли о помощи, находил бедолагу, советовал, успокаивал. Если тот прыгал с парашютом в Канал, обязательно крутился чуть ли не до последних капель бензина, призывая катера на подмогу и отгоняя гуннов. Не знаю, насколько эффективна подобная помощь практически, но даже лётчики "чужой" 12 авиагруппы предпочитали видеть Дага в общем строю. Бадер вселял в людей уверенность, она нужна на войне не меньше, чем исправный мотор.

"Мы меньше сбиваем".

"Да, военлёт. Но помогаем коммандеру и КВВС в целом наносить больший ущерб нацистам. Погибшие в Канале или под английскими бомбами во Франции не смогут воевать в СССР. Так что, Ваня, пока нет конфликта интересов".

"Знаю. А всё же нашими руками оно как-то лучше".

Только к апрелю я смог вернуться к ночной охоте и неожиданно обнаружил, что лучше летать не в одиночку, а присаживаясь на хвост "Бофайтера" с радаром на борту. На таком летал Джон Грэхем с базы Хоршем, мой однокашник по авиационной школе. Система очень простая. Сначала наземные станции засекают гуннов, я тащусь на поводке, стараясь не потерять светляки выхлопов тяжёлого истребителя. Потом оператор радара пеленгует цель, и Грэхем ищет бомбардировщики, не подставляясь под прожекторы и зенитки ПВО. Чёткий визуальный контакт, при котором он открывает огонь с шести стволов, ночью получается на дистанции не более двухсот ярдов. По "Бофайтеру" принимаются лупить хвостовые стрелки сразу двух — трёх машин, опутывая его золотой проволокой трасс. Как чёртик из табакерки, я выскакиваю у него из-за спины и вцепляюсь в наиболее удобного гада — в самые результативные вылеты мы заваливали каждый по врагу, и мой личный счёт достиг двадцати, пока не разразился скандал.

В конце апреля мы здорово опоздали на ночное рандеву и бросились вдогонку, успевая настигнуть бомберов не ближе середины Ла — Манша. Однако стоило пересечь береговую линию, Джон извиняющимся тоном сказал, что его сержант — оператор прекратил сообщать радарные данные. Он, видите ли, прошёл подготовку по использованию радиолокационной техники над сушей и поставил условие при направлении в эскадрилью, что согласен работать только над Великобританией. Дальше не может летать и не желает рисковать задницей. Я наорал. Сильно наорал… Наверно, хуже чем в башне Анэнербе, куда меня выдернули идиоты — учёные. Но тамошних свидетелей в живых не осталось, а ночной эфир слушало много народу. Труса списали с КВВС, мне объявили взыскание за поведение, неприличествующее настоящему джентльмену, а Бадер запретил летать кроме как в составе крыла, поэтому май и начало лета промелькнули практически вхолостую. Даже на последнее шоу Люфтваффе над Лондоном в ночь на 10 мая меня не пригласили, что обидно.

Чаще всего носились на патрулирование над Каналом, прикрывая от бомберов корабли. Но нацисты явно потеряли интерес к Западной Европе, затеяв заварушку на Балканах. Немецкий самолёт стало крайне сложно увидеть у британских берегов. Да и погода решила вдруг прикрыть остров особо густыми туманами до начала июня. Не полёты, а молочные путешествия.

Лишь к лету начались ясные дни. Крыло снова бросили на свободную охоту и мелкие штурмовые операции над Францией, со дня капитуляции которой 22 июня 1941 года исполнился ровно один год.

Глава двадцать вторая. Тяжёлые потери и сомнительные приобретения

Ванятка уговорил меня надраться в пабе. Слухов о том, что Германия нападёт на Союз, витало предостаточно, это развитие событий мне казалось вполне логичным, но для пассажира всё равно получился удар.

"Может, там лучше, чем при нас?" — не очень убедительно соврал я, пытаясь успокоить его и позволяя этиловому спирту всасываться в кровь.

"Шутишь? Лучше водки найди! Уверен — там сейчас такое… Хуже Халхин — Гола".

Увы, Монголию лучше не вспоминать. Японцы ввалили красным соколам, пока не прибыл наш десант, с Рычаговым и Смушкевичем. До сентября 1939 испанский опыт игнорировался, где гарантия, что потом произошли изменения? Ах, да, говорят — из названия РККА уберут слова "рабоче — крестьянская". Но не из сути. И сейчас эксперты Люфтваффе, натасканные в Испании и над Британией, брошены против пацанов, большей частью не бывавших в бою.

На совещании у Даудинга, куда на этот раз вызвали среднее звено, включая командиров эскадрилий, мы услышали весьма противоречивые сведения о первой неделе боёв на Восточном фронте. Немцы радостно раструбили на весь мир, что красная авиация уничтожена, русские заявили, что агрессор получил достойный отпор и понёс существенные потери.

Разведка КВВС предложила считать, что война на востоке в любом случае играет на руку Британии. Туда переброшено более трети наличных сил Люфтваффе, и русская многочисленная авиация, пусть не располагающая современной техникой с высококлассными пилотами, так или иначе причинит ущерб врагу.

Штаб Истребительного командования КВВС расположен в ординарном особняке в пригороде Лондона. У баронета Даудинга рядом фамильные владения. Как и на любой окраине столицы, пивного сервиса там предостаточно. Я присел у стойки, досадливо заметив группу польских лётчиков, что-то шумно обсуждавших поодаль. Верно, их тоже по какому-то вопросу выдёргивали к Даудингу, например — награждать. У парней нет больших личных счетов, но ни одна эскадрилья не наколотила столько арийцев, как национальные польские. Британская ненависть к гуннам холодная, польская — яростная. Оттого и смертность у панов пилотов выше, они готовы сбивать ценой собственной жизни.

Встречался с ними в "пчелиной стае". Примечательно, что паньство клало с прибором на требования наземных служб пользоваться в эфире английским языком. В горячке боя они вопили "пся крэв" и что покрепче. Английские слова выучили не раньше лета сорок первого, естественно — сначала тоже самые эмоциональные.

Иван отвлёк меня от пива.

"Марк, давай подумаем, как перелететь в СССР".

"Я не против, но не представляю как. Если ты вдруг не обратил внимания, мы на военной службе Британской империи, и Союз вряд ли примет с распростёртыми объятиями капиталистического офицера и дезертира Билла Ханта. Или оживим русского дезертира — Ваню Бутакова?"

"Не вариант. Но выход должен быть!"

Пока тело с двумя душами боролось с пивом и разрывалось от внутреннего диалога, по соседству пристроился длинноносый парень в форме флайт — лейтенанта, его я в первую секунду не признал.

— Витам, пан Анджей!

Точно! Раньше видел его в лётном шлеме или польской рогатывке с козырьком. За пару лет лётчик здорово изменился, на улице я прошёл бы мимо, козырнув в ответ.

— Вы обознались, Станислав. Я — британский офицер.

Скальский понимающе улыбнулся и перешёл на английский язык.

— Понимаю. Извините, скводрен — лидер. Если уместен вопрос, где служите?

Я покачал головой.

— Не уместен.

Поляк мазнул взглядом по наградным нашивкам и крыльям.

— Вижу, что летаете и весьма удачно. На "Спитфайре"?

— Да. А вы?

— Начал весной. До этого — на "Харрикейне". Нас ведь только летом прошлого года пустили в бой и "Спиты" не давали. Лишь когда совсем прижало. А вы сразу?..

— Сразу.

— Тогда понятно, почему вы не в польской эскадрильи. Я с самого начала знал: вы — не простой человек.