День войны

ты катишь снежный ком на Запад – солнце.

* * *

Ты греблей занималась на заре

своей далекой от разгадки жизни.

На рынке удивясь дороговизне,

идешь сушить колготки во дворе.

Болтаешь с петухом на языке

гусей, индеек, куриц или уток.

Поскольку сон твой чрезвычайно чуток,

птенец проклюнул на твоем виске.

Его полет над головой твоей

тебя пугает малость и немного,

ведь в церкви ты упрашиваешь бога

внести залог за счастье дочерей.

Потом готовишь булочки в печи,

смеясь себе, знакомым и соседям.

"Ну решено, – ты говоришь, – мы едем

на кончик догорающей свечи.

На нем покажем людям мы пример

того, как надо стартовать с верхушки".

Пора понять, что ноги – это клюшки

в руках Канады и СССР.

* * *

Кури табак, ведь это хорошо,

совсем не плохо, нынешне и круто.

Вдыхай ноздрями белый порошок,

болей за Брагу, Лилль и Батистуту.

Не выдавай разврата своего,

что свил гнездо в твоем летящем сердце.

Не опасайся больше ничего.

Тебе от славы никуда не деться.

А потому рифмуй свои слова,

пиши романы и печатай пьесы.

Пускай тобой окружена Москва,

ты создавай в искусстве Марсельезы.

Твори большое в мире "ого-го"

и строй стальную лестницу на небо.

Исполни людям песню Сулико.

Насыпь синицам семечек и хлеба.

Воздвигни разум над самим собой,

чтоб познавать космическое свыше.

Играй на скрипке, будто это бой.

Будь каждый миг в Берлине и Париже.

Все силы на борьбу с собой зови,

поскольку так желает ныне Мекка.

В любой людской участвуют любви

два с половиной человека.

* * *

Хлеб продается в Пятерочке для

старцев, одетых иначе, чем все остальные.

В небо из пушек стреляя, паля,

мчатся герои, ковбои, впадая в пивные.

Те распростерты на данной земле.

Только бандиты равны уравнению Бора.

Водка, паштет, огурцы на столе.

Вопли летят в мою голову из коридора.

Там убивают девчонку мою,

то есть чужую – я сам еще толком не понял.

Я отдыхаю, бухаю, пою.

Взглядом своим повторяю пятнадцать Японий.

Верю в Италию не на снегу.

Сам не могу удалиться и остановиться.

Грею на газовой плитке рагу.

В окна стучится большая пернатая птица.

Стан ее гибок, подъят и могуч,

так как вчера, говоря между всеми и нами,

семь миллиардов упало из туч

капель с руками, ногами и головами.

* * *

Щебечет щебень над землей,

подробности свои откинув.

Весной, короткою и злой,

в Магните сок весьма малинов.

Наполнен кровью стариков,

в сплошной Пятерочке живущих,

чтоб заливать в себя Мягков.

Подержаны людские души.

Разбросаны по городам.

Ну что сказать и что поделать?

Слоняются по проводам

число пятьсот и цифра девять.

Они шатаются слегка

от выпитого ими тока.

Знакома правда кулака

нам всем от юга до востока.

Не зря на свете повелось

брать телевизор фирмы Супра.

Лети, лети, земная ось,

из рук чухонца в сердце зубра.

Твори любовь и произвол

согласно творчеству де Сада.

Из Волгограда не дошел

еще никто до Волгограда.

* * *

Скоро гробы все отправят в урны,

чтоб их брали и делали из них лодки дети.

Ныне рукой подать до Сатурна.

Чудо – родиться и жить до конца на планете.

Ждать нисхождения звезд на Землю.

Штурма вселенной, раз инопланетные люди

нас не желают и не приемлют.

Всё переменится и крайне прекрасным будет.

Выйдет другим на поле и бровку,

где тренером Спартака стала библиотека.

Гроб есть коробка и упаковка,

из которой достают нового человека.

* * *

Ельцин обещает наказать

тех, кто замочили журналиста.

Вот и цифра девяносто пять

опадает весело и мглисто.

Надо бы ее вогнать туда,

где Час Пик легко меняет Тему.

"Светит путеводная звезда".

Влад глядит спокойно Теорему.

Знает, что убьет теперь его

в темноте убийца Пазолини.

Не предпринимает ничего,

а ведет позднее Ламборгини.

Сеет демократию вокруг,

чтоб страдали почки или печень.

Держит руль в кольце усталых рук,

хоть ему побаловаться нечем.

Не к кому войти в ночи в альков.

– Пустяки, – он молвит одиноко.

Так поет в гробу ему Тальков

песни на стихи свои и Блока.

Дарит его жизни хоровод.

И с тех пор по правилам Декарта

Листьев умирает каждый год

от инсульта, рака и инфаркта.

* * *

Сегодня первый день весны,

точней – последний день Помпеи.

Огромны лужи и страшны,

до неба вытянуты шеи.

Запрещены и далеки,

но я пылаю в воскресенье.

О как опасны мужики,

охваченные сном и ленью.

Открытые всегда вину,

портвейну, коньяку и водке.

Глотая горькую слюну,