Дерзание

— Ты жужжишь, будто жук, — сказал Мишутка на своем тарабарском наречии, с интересом глядя, как она прижимала к губам железку, напоминавшую ключ от английского замка, но с гибкой пластинкой посередине, как дышала, дула на нее, ударяя по краю пластинки согнутым пальцем.

Варя пела, но песни ее звучали печально, как робкий плач в ночи, она ждала Ивана Ивановича, чтобы объясниться с ним начистоту.

— Не беспокойся, папа, у нас дома все благополучно, — говорила в это время Злобину на квартире Решетовых старшая его дочь Марина. — У нас теперь тихо, и Лида перестала вскакивать спросонья. Она поправилась на целых три кило. Мама тоже много спит, все ест и вчера позволила мне поиграть на пианино.

— Хорошо, деточка. Значит, мама успокоилась?

— Почти успокоилась. Не бойся: она ничего с собой не сделает. Она говорит, что принесла молодость в жертву тебе, а теперь посвятит остальную жизнь нам, детям.

Сама Марина не поправилась. Все такая же тонкая, в синем с белым горошком платье, из воротника которого выступали косточки ключиц, она сидела на Диване и с грустью смотрела на отца прекрасными черными глазами.

— Ты ведь не совсем ушел от нас? Или уже раздумал возвращаться? Конечно, нам с Лидой скучно, но ты делай так, как лучше. — Марина помолчала и, вдруг решившись, сцепив задрожавшие пальцы, добавила — Если надеешься, что мама исправится, то это напрасно. Я не хотела тебя огорчать, но она ругается по-прежнему и даже хуже: такие гадости говорит домоуправу, и дворничихе, и своим знакомым. Иногда я просто задыхаюсь… Ведь мы любим тебя.

— Спасибо, дочка! — Злобин, побледнев, нежно погладил опущенную голову дочери.

— Крепко задурила Раечка, — с сожалением сказала из спальни Галина Остаповна, которая не поехала на дачу, а, встретив мужа, решила приготовить ужин в городе.

Вообще с дачей получалась одна канитель: сняли в августе две комнаты вместе с Аржановыми, а бывать там удавалось редко: ездить каждое утро на работу в переполненной электричке никого не устраивало. И все-таки Галина Остаповна уже успела сильно загореть: загар легко приставал к ее коже, прокаленной южным солнцем.

— Видно, недаром говорится: горбатого могила исправит! — заключила она, не боясь обидеть отца и дочь Злобиных, потому что горячо болела за них.

— Нет, Галя, в госпитале у Леонида Алексеевича уже выпрямляют горбатых, — напомнил Решетов.

— Как выпрямляют горбатых? — недоверчиво спросила Наташка, которая помогала Галине Остаповне сматывать в клубок цветную шерсть, держа на поднятых руках ровные пряди мягких ниток и не пропуская ни слова из разговора Злобина с дочерью.

— Леонид Алексеевич со своим профессором Чекменевым выпрямляет детей и подростков, у которых начинают расти горбы.

— Это когда ушибешься?..

— Позвоночник может искривиться и от неправильного сидения за партой. А если получится искривление, то горб вырастет обязательно.

Наташка села на стуле прямее и сказала:

— У нас в классе есть девочка, ее тоже зовут Раечка. Она совсем кособокая. У нее лопатка торчит под платьем, будто кулак, и одно плечо ниже другого.

— Приведи свою подружку к нам в госпиталь, — сказал Злобин. — И пусть ее мать тоже придет с вами.

— Конечно, придем! — пообещала Наташка, обрадованная и польщенная таким предложением.

Елена Денисовна к себе на работу ее не пускала: у нее цех особый — там дети рождаются. Операции Ивана Ивановича были девочке непонятны, и разговоры о них страшили ее. Григорий Герасимович лечил поломанные руки и ноги. Но это не казалось чем-то необычайным. А вот горбы выпрямлять — совсем сказка.

— Большое спасибо! — Наташка вышла в столовую и, поводя руками, продетыми в хомутик из шерстяной пряжи, чтобы подать нитку своему шефу, потянулась взглянуть на адрес, написанный Злобиным.

Марина тоже встала, положила свернутую ею бумажку с адресом в карман домашнего фартучка Наташки.

С минуту девочки постояли рядом, такие непохожие внешне.

— Давай дружить по-настоящему, — тихонько предложила Наташка, не забывая о своих обязанностях мотальщицы. — У тебя плохая мать, да?

Марина ответила не сразу. Грустная задумчивость странно состарила ее худенькое лицо.

— Нет, она не плохая, но просто несчастная, ревность ее замучила.

. — А зачем ревность? Теперь в книжках ее называют пережитком прошлого.

— О чем вы там шепчетесь?. — поинтересовалась Галина Остаповна.

— Мы? — Наташка замялась. — Да о… жизни.

Взрослые засмеялись, а Наташка подумала: «Смейтесь, смейтесь! Мы, когда вырастем и женимся, будем дружно жить. И разводиться не станем, чтобы никто не страдал. Уж если полюбить, так на всю жизнь, как Тристан и Изольда. — Но тут Наташка вспомнила, что эти верные влюбленные обманывали Мужа Изольды. Да и у Тристана была жена. Тогда Девочка перебежала мыслями к Онегину и Татьяне, но и там ее протестующее сердце, жаждущее добра и справедливости, не нашло идеального примера. — Ромео и Джульетта — вот это настоящее! Правда, они Умерли от любви, но в то время было слишком много Пережитков. Джульетта не успела даже просто погулять по городу вместе с Ромео! Хотя, кто знает, может быть, через год-два они тоже разошлись бы характерами. Но все эти люди жили давно, а мы будем жить при коммунизме и будем верные, как голуби». — И Наташка чуть не выпустила из рук пряжу, вспомнив, как приходил Алеша Фирсов проститься перед поезд, кой в Сталинград и как они вместе покупали ей тетради, а потом сидели во дворе на лавочке, и Алеша сказал, что он будет композитором.

«А кем ты хочешь стать?» — спросил он.

«Архитектором», — не задумываясь, ответила Наташка, и это, кажется, понравилось Алеше.

Но сейчас, узнав, что можно выпрямлять горбатых людей, девочка пристально всмотрелась в Злобина. Он, пожалуй, еще сильнее Ивана Ивановича, такой, конечно, может распрямить кого угодно. Но ведь не на наковальне же он распрямляет горбы! Что, если и Наташка станет доктором и научится так лечить?

«А как же старые, кто с горбом?» — хотела спросить она, но воздержалась: ведь со взрослыми надо разговаривать с осторожностью, не то сразу оборвут: «Не твое дело. Не суйся, куда не следует». И Наташка промолчала, думая о новостях, какими она поделится с Алешей, когда он вернется из Сталинграда.

37

Второй этап операции Пруднику — пересадка одного конца стебля на руку — был выполнен. Следующий этап — отсечение другого конца стебля от груди и пересадка его на переносье — мог быть осуществлен не раньше чем через две недели. В это время Лариса и решила взять отпуск, чтобы съездить с Алешей в Сталинград, хотя пробыть там они могли лишь несколько дней: с первого сентября уже начинались занятия в школе.

— Нехорошо, если ты пропустишь начало занятий.

— Я все наверстаю, не беспокойся, — заверил Алеша.

Ему очень хотелось добраться до Сталинграда пароходом, чтобы увидеть родной город со стороны Волги, но на это потребовалось бы очень много времени.

— Давай улетим самолетом в Саратов, а там сядем на теплоход, — предложил он. — Ведь я еще ни разу не летал…

На Внуковский аэродром они выехали поздно вечером. Алеша радовался поездке, но очень волновался.

Когда он думал о Сталинграде, где сломалось его детство, где огромная ненависть и потрясающая нежность и жалость не умещались в ребячьем сердце, ему хотелось создать музыку. Создать такую музыку, чтобы и те, кто не был во время обороны на волжском берегу, поняли все чувства, которые он собирался выразить.