Десятые

И, видимо, это казалось не только Дробову.

– Ой, блин! – вскочил Гусь. – Пойду узнаю, что там… Как играть через неделю? Ни фига вспомнить не успеем.

Он дернул дверь, исчез в полутьме. Дверь за ним медленно закрылась. Ольга почти про себя, ласково и жалобно запела, глядя в бумажку:

Мальчишка мой единственный,

Соломенная стрижка,

Носи меня за пазухой,

Ведь я…

– Объясни мне, Оль, – заговорил Андрей, – что такое «соломенная стрижка»? Я понимаю, это волосы могут быть соломенными. А стрижка?..

– Не глумись! – противно, тонко крикнула она. – Это… Не мешай мне вспоминать!

– Вспоминай у себя в кровати! – криком ответил Андрей.

– Погоди… Нет, – сказал Макс, – в натуре хорошая песня получиться может. Народу такое нравится. Душещипательная. Я уже фишку для своей партейки придумал.

– Фигня это, – Андрей вытряхнул из пачки сигарету. – Вообще фигней мы занимаемся. Да. Просто убиваем свои жизни…

– Хэй! – высунулся из-за двери Паша Гусь. – Заработало!

Парни похватали чехлы и футляры.

– Слава богу, – выдохнул клавишник Игорь, – чуть все не перегрызлись окончательно.

2012

Хоккей с мячом

Подмосковья Бурков почти не знал – не получалось выбираться туда. В отпуск ездил или на родину, или в Крым; бывали семьей и в Греции, Египте, но уставали там: греки и арабы не давали прохода, требуя купить какую-нибудь чепуху, выхватывая чемоданы из рук и потом требуя денег за услуги… Но, может, это были и не греки и арабы, а какие-нибудь их нелегальные мигранты…

Да, Подмосковье было для Буркова белым пятном. Хотя фирма, в которой работал, сотрудничала как раз с подмосковными предприятиями. Каждый день Бурков видел в документах «Шатура», «Воскресенск», «Электросталь», но не представлял, не мог представить, как и чем живут люди, как выглядят эти городки. Легче было представить какой-нибудь Воронеж или Мурманск, а здесь тень огромной Москвы делала окружающее почти неразличимым, казалось, что Воскресенск, Апрелевка, Подольск – всего лишь отдаленные микрорайоны столицы.

Приезжая на родину, в Абакан, Бурков тут же собирал удочки и ехал на Енисей или, разузнав, как нынче с грибами, ягодами, отправлялся в лес. А здесь, в Москве, даже не думал об этом. Москва-река была для него мертвой, леса – пустыми, и даже когда Бурков видел белые или лисички, которые продавали старушки у метро, не воспринимал их как настоящие, спокойно проходил мимо.

Если жена готовила стерлядь или карпа из подмосковных прудов или грибы из подмосковных лесов, ел, но равнодушно, как любую другую еду. То есть без того чувства, какое возникало раньше, когда обгладывал мяско с хребточка пойманного им самим окунька или ельца, накалывал на вилку найденный масленок…

С природой в Москве Бурков соединялся лишь во время прогулок по Измайловскому парку, да и то времена эти прошли – дети подросли, гуляли уже сами по себе… Может, когда-нибудь снова станет медленно ходить по дорожкам, тропинкам – на пенсии, с внуками.

Был, правда, период, когда собирались компанией у одного художника в поселке Клязьма. Но давно было это, почти забылось.

В тот день у Буркова не было никакого желания оказаться в Подмосковье. Приехал к десяти в офис, устроился за столом, включил компьютер. Посмотрел, попивая чай, новости в интернете, готовясь приступить к делам, которых под конец года становилось всё больше и больше.

Да, дела надо было делать, разгребать эти горы, и обстановка – отдельный просторный кабинет, умеренно греющая батарея, тишина, чистота – подходящая… Трудись не хочу.

Но трудиться не получалось. Тишина и чистота, отдельность в последнее время порождали вялость, дремоту, выталкивали наружу какую-то глубинную усталость. Так бывает иногда по утрам (и все чаще) – встанешь вроде бы бодрым, готовым горы свернуть, прямо подпрыгиваешь возле кровати, а внутри разрастается, растекается по всему телу тяжесть… В детстве плавили свинец из аккумуляторов и заливали в форму пистолетика, и форма становилась тяжелее, тяжелее. Так и сейчас, только такая форма – ты сам… И вот садишься бессильно, и уже нагнуться, чтоб натянуть носки, нет сил.

Потом обычно тяжесть исчезает, но в течение дня несколько раз возвращается. И таких возвращений становится больше, больше.

Сегодня раскачался, расходился после утренней вялости, доехал без особых сложностей, удачно избежав пробок, вошел в кабинет энергично, сделал сам себе чашку чая, уселся… И тут – бах! – полный упадок. Резкий, как приступ болезни. Голова, грудь заливает свинец непонятной усталости. И сидишь в кресле, не в силах пошевелиться. Так можно просидеть до шести тридцати – до конца рабочего дня, – но что сказать завтра начальству, чем оправдать полную бездвижность дел…

Наверное, причина усталости в конце года. У многих нечто подобное. Психологически уже тянет отдыхать, а тут наоборот – вал проблем и вопросов растет и увеличивает скорость. Да и, честно сказать, надоело заниматься одним и тем же. Одно и то же почти пятнадцать лет. И кратковременными перерывами вроде выходных, отпуска, рождественских каникул это не исправишь. Неспроста лучшие работники берут и увольняются, прыгают в пучину нового, неизвестного. Большинство пропадает, гибнет, но некоторые становятся топ-менеджерами крупнейших компаний, миллионерами, сами возглавляют компании… И у Буркова иногда возникает желание взять и прыгнуть, даже начинает выбирать ориентиры, куда прыгнуть, но не решается. Довольствуется малым, надоевшим, зато надежным.

Впрочем, многие были бы счастливы оказаться на месте Буркова. По среднестатистическим меркам очень неплохо он устроился. Очень неплохо. И путь к этому кабинету прошел честно, с самого низу…

Стук в дверь. Обещающий новую порцию дел, но и спасительный, возвращающий к жизни.

– Да! – громко и солидно сказал Бурков и выпрямился в кресле.

Вошел Кирилл из отдела поставок. В руках – пачечка бумаг.

– Роман Сергеевич, можно?

– Заходи-заходи. – Бурков щелкнул мышкой на одну из иконок на экране компьютера, и та мгновенно развернулась в таблицу с расчёткой; надо показать, что не просто так сидит. – Что у тебя?

Кирилл положил бумаги на стол.

– Гляньте и распишитесь, пожалуйста. И отправлю курьера в Ногинск.

– Ногинск…

Там находится заводик строительных смесей, с которым их фирма работает без малого десять лет. Надежные люди, ни разу никаких осложнений, задержек, даже во время кризиса в восьмом-девятом годах, а тогда многие отказывались платить.

– Ноги-инск, – повторил Бурков, просматривая договор на будущий год; знакомые, стандартные условия, обязанности сторон, гарантии… Бурков скользил глазами по строкам, но не понимал, что читает; в голове, вытесняя другие мысли, оттягивая на себя внимание, покачивалось, переливалось заманчиво слово «Ногинск», хотелось произносить и произносить его вслух, вглядываться в него, чтоб увидеть нечто новое, необычное. И Бурков даже поморгал, стараясь убрать это слово. Не получалось.