Дети Брагги

В стальных рубахах и шлемах отражался свет луны, факелов, отблески отдаленных костров, так что Скагги удалось ясно разглядеть дружинника моря, молча рухнувшего в воду с края плота. Тут же другой занял его место. Ни стона, ни мольбы о помощи, ни малейшего признака смятения.

— Одину слава! — Знакомые слова, искаженные чужой глоткой.

Теперь дружина Рьявенкрика начала осознать, что именно показалось странным воинам Карри — воззвания к Одину на незнакомом языке, а в остальном едва ли не мертвое молчание. Кому ни отдаст победу Один в этой сече, отступать защитникам Рьявенкрика было некуда. Даже если воинам Карри удастся отстоять, сохранить в целости еще не разрушенные корабли, франкское войско все равно не выпустит их из устья Гаут-Эльва.

Лодки и плавучая домина застряли на каменных зубьях разбитых причалов, с натужным воем франки попрыгали в воду и, разметывая фонтаны брызг, бросились к подножию стены. Стук дерева о камень предупредил тех, кто был наверху, что нападающие скрепляют друг с другом жерди и лестницы, чтобы взобраться на мощные стены Рьявенкрика.

На осадной башне распахнулись оконца, и на стену, туда, где в окружении лучников возле человеческой пращи стоял Бранр, полетели камни из пращей и целая туча стрел. Чем ближе подходили хоромины, тем плотнее, гуще становились эти летящие навстречу друг другу стальные стаи.

Скагги осмелился выглянуть в щель меж зубцами стены и увидел, что башни, застрявшие было на камнях, неуклонно приближаются. Хоромины гигантов, обретшие вдруг ноги, все надвигались и надвигались — по каменным обломкам, по телам павших, франкских же воинов. К утру река разбухнет от крови.

— Одину слава! — проревел со своей площадки посланец Круга.

Стрелы жужжали, как пчелы, и воин слева от Скагги вскрикнул, вцепившись в стрелу, вонзившуюся ему в горло. Он дернулся вправо, оперся о зубец стены и со страшным хрипом вырвал наконечник, но, потеряв равновесие, сам рухнул вниз на скалы.

— Сам он никогда б не склонил головы! — горестно выдохнул кто-то слева от Скагги.

Одна осадная башня стала как раз против того места, где были Скагги и Грим. Почти под самой ее крышей можно было разглядеть небольшую дверцу с выведенной на ней перевернутой руной — стрелы и камни отскакивали от крыши, даже не успев ударить в осадную башню, не то чтобы нанести ей хоть сколько-нибудь заметный урон.

— Готовьтесь, воины! — вновь выкрикнул Бранр.

Будто чудовищный деревянный демон распахнул рот — открылась башня. В топоте сапог по дощатым мосткам выкатилась по выдвижному мосту-языку волна франков — людской поток, ощетинившийся мечами и копьями, секирами и топорами.

Верх стен был крыт деревянным настилом, и передние франки спешили забросить крючья и «кошки» и преодолеть таким образом остаток пути или дать опору вытаскиваемым из башни лестницам.

Дружинники вокруг Грима без устали рубили веревки, сбрасывали крючья со стен. Ничего не было слышно за шумом битвы и, хотя франки, дравшиеся с застывшими в ужасные маски лицами, были безмолвны, лишь взывали к Одину, они не могли заставить замолчать звук своих шагов или бряцание оружия. А воины Рьявенкрика выкрикивали проклятия или победные кличи, или кричали в агонии, когда клинок, копье или даже стрела рвали живую плоть.

И вот когда парапет стены омыло первой волной врагов и первые несколько франков спрыгнули с зубцов вниз, Грим по рукоять вонзил свой меч в живот одного из нападавших. Франк попытался было замахнуться в ответ топором, Грим повернул меч, и противник дернулся и затих. Второй в шлеме и с секирой в руках распластался между зубцами, собираясь напасть на него с боку, и представлял тем самым легкую добычу.

Этого Грим, резко выдернув меч из франкских кишок, разрубил одним ударом от шеи до самой грудины. Несколько драгоценных мгновений ушло на то, чтобы, очищая себе место, швырнуть его тело через стену.

Оглядываясь по сторонам, Скагги повсюду видел теперь франков с перекошенными лицами, и у защитников едва хватало места, чтобы взмахнуть мечом. Какой-то франк ловко прополз меж зубцов слева от Скагги, но, прежде чем он успел нанести удар, рядом возник быстрый как молния Грим. Голова в пластинчатом шлеме рухнула на дощатый настил, а само тело исчезло между зубцами, а Грим уже поворачивался атаковать нового противника.

Один франк тяжело валился на другого, когда дружинники кололи их копьями. На стене становилось слишком тесно. Скагги помогал какому-то незнакомому дружиннику сбросить пару трупов на головы их же товарищей, которые как раз взбирались на стену.

Клубок живых и мертвых тел исчез во тьме, раздался звучный всплеск.

Лишь только возникали тело или голова, Грим, не раздумывая, наносил удар. Он рубил направо и налево, давая выход силе, давя, растаптывая в себе желание призвать магию рун, затягивая все красной пеленой бешенства. «Ни-ко-гда, ни-за-что», — чеканились у него в голове слова, и на каждом слоге руки сами то наносили, то парировали удары. «Воин живет лишь силой холодной стали». Стальной клинок его противника разлетелся на две половины под ударом тяжелого меча Грима, а сам франк, зажимая горло, рухнул на колени — острие меча полоснуло ему по шее.

Вся дружина вольного Рьявенкрика билась так, как будто каждым из воинов двигала единая сила, все и каждый подчинялись ритуалу битвы, выполняя движения смертельного танца.

— Лучники! — Голос Бранра перекрыл грохот камней и битвы. — Поджечь башни!

Послушная его приказу взметнулась и взяла прицел целая шеренга луков. Поначалу огненные стрелы и обмотанные горящей паклей камни из пращей, как и прежде, беспомощно отскакивали прочь, а огненный вал с башен врага никак не стихал. Грим вдруг почувствовал, как в его груди собирается странное напряжение, то же самое, какое почудилось ему на переправе у Рива, или уже неизвестно сколько часов или минут назад, когда перед флотилией франков затлела в воздухе оборотная руна. Напряжение росло, казалось, теперь по всему его телу пробегали волны, ладони будто покалывали тысячи иголок. Грим чувствовал, что вот-вот поддастся этой силе, выпустит из руки меч… Это и станет его погибелью.

— Прикрой меня! — прохрипел он так кстати оказавшемуся рядом Скагги.

Мальчишка уставился на него в непритворном изумлении, но тут же подставил щит под невесть откуда пришедший сокрушительный удар секиры. Перехватив меч левой, Грим срубил сжимавшую секиру руку.

Скорей же! — крикнул ему будто бы внутренний голос.

Осадные башни окутало странное лиловое сияние. Невидимый барьер становился все плотнее и плотнее!

Это было так просто. Его естество простерлось во все стороны, ища знакомой мощи, забирая, впитывая ее из камня, стали, воздуха и крика, крови и ярости битвы. Он больше не был Гримом, не был ни воином, ни берсерком, ни даже просто человеком. Он был частичкой праха, маленькой и жалкой, и невероятно ничтожной покуда не будет видно, что он свершил и свершит и как это повлияет на других.

Древнее искусство волшбы откликнулось на его призыв сразу, заполнив его существо настолько, что ему показалось, что сила эта вот-вот разорвет его тело на части. В этот миг, не ощущая себя ни человеком, ни зверем, а лишь проводником великой силы, Грим был более совершенным, чем когда-либо, поскольку, отказавшись от себя, отдался во власть этой жизнетворной силы, принял от нее иное естество.

И снова с ужасом молниеносной догадки — а прошло и впрямь не более мгновения — Грим осознал, что сила рун вновь сыграла с ним недобрую шутку: отобрав все, что было у него разумного, отобрав волю к жизни, желание защитить, уберечь, сотворить или прославить, она оставила ему бешеную ярость.