Дети Брагги
Шрифт:
Они ползут через стены… Не так уж сложно зубами разорвать им глотки, увидеть, как кровь хлынет, впитываясь в мостовую… Что за беда? Он пришли сюда убивать… Как и этот юнец, что кое-как размахивает у меня под носом мечом. Не милостью ли будет послать его к Всеотцу.
Ярость и жажда крови туманили Гриму глаза. Все, что бы он ни видел пред собой, было окружено неясным ореолом, словно расплывалось, истекая кровью. Из крови возникло вдруг перекошенное и изможденное лицо отца, череп, обтянутый кожей, и зияющие чернотой провалы глазниц. «Мимир», — всколыхнулось имя со дна мыслей, и кровавый туман развеялся, уступив место холодной безжалостной ясности. «Эйваз и Кано», — с неожиданной для самого себя твердостью начертал в воздухе Грим.
И тлеющая лиловым
Франки выдергивали пылающие древки, вонзившиеся в башни, пытались отбросить их подальше прежде, чем огонь охватит их осадные домовины. Пламя пожирало темные плащи, и люди живыми факелами падали в воду. Башни были теперь так близко, что лучники со стен посылали свои стрелы едва ли не над головами защитников, и повсюду — бряцание и скрежет, стальной распев битвы один на один.
Действительно, это была битва, истинное, не замутненное никакими заклятиями сражение. Наконец-то! Теперь исход решат лишь стойкость и оружие. Исчезло, растворилось пугающее облако колдовства, как щитом прикрывавшее морское воинство. Казалось, каждый человек на стенах испытал то же облегчение, какое, несмотря ни на что, охватило сейчас Грима.
Потом казалось, что много и еще столько же часов все они были заняты лишь тем, чтобы остаться в живых. Одна за другой уносились к своим мишеням стрелы, франки отвечали шквалом подожженных факелов, по обе стороны стены погибали герои. Снова и снова Грим выныривал из-под штурмующих стены прибойных волн, которым, казалось, не будет конца.
Но вот раздался победный крик Бранра, и дружинники подхватили радостный клич — теперь уже ярким пламенем пылали все осадные башни, и франки пытались уползти вниз по веревкам, спасаясь от голодных, жадных до плоти языков. Храбрые витязи или нет, христиане или верные могучим асам, но в чертоги призываемого ими Одина до срока они не стремились. Огонь лизал канаты, и не один франк сорвался в бурлящую воду у скал. Несколько человек вниз головой бросились с ближайшей башни, предпочитая быстрый конец медленной смерти. Воспользовавшись минутным замешательством врага, Грим махнул ближайшим к нему воинам, чтобы те помогли ему сбросить навесной мост, и им это удалось. С мостом канули на камни и те франки, что как раз перебирались по нему к стенам. Один спрыгнул и уцепился за край парапета. Дружинник, который прежде использовал щит лишь для того, чтобы уберечься от роя стрел, перегнулся через стену и принялся бить франка по пальцам ободом щита, пока тот не рухнул вниз.
— Это, наверное, их основное нападение! — подгонял усталых дружинников и не менее измученных рабов Бранр. — Лейте масло на раздвижные лестницы! Шевелитесь!
В ярком свете горящих башен сцена внизу напоминала порядок, возникающий из хаоса. Подчиняясь какому-то сверхъестественному безумию битвы — уж не было ли среди франков берсерков? — все новые воины гребли вперед в маленьких лодчонках, чтобы заменить убитых. Ни одна из лодок не остановилась подобрать раненых, их безжалостно отталкивали прочь или шли по телам еще живых.
Из особой башни выволокли тяжелые котлы, вдвинули их в навесные бойницы, в незапамятные времена пробитые строителями Рьявенкрика. Дружинники отодвинулись назад, чтобы очистить место тем, кто приведет в действие эти древние устройства. Одни тянули канаты, другие пропускали цепи сквозь кольца, и наконец котлы стали извергать кипящее масло на тех, кто взбирался по стенам снизу.
Но и тогда на стенах не услышали ни единого крика. Лишь послышался какой-то сдавленный хрип, как будто сотни глоток стянуло в предсмертной агонии. Раздался леденящий душу свист, и вверх взметнулись столбы пара — это в холодную воду рухнули обжаренные в раскаленном масле тела.
С противоположного берега реки подошла еще одна осадная башня, и воины на ней забрасывали крючья в пылающие обломки своих предшественниц, засевших на камнях, стараясь растащить их в стороны, чтобы расчистить себе путь к крепости. Вдоль всей глядящей на реку стены новые и новые
башни состязались за то, чтобы первыми вновь наброситься на стены древнего города.— Подобрать стрелы! — скомандовал Бранр.
Его слова передали по рядам. Дружинники спешно подбирали упавшие на парапет стены франкские стрелы, чтобы передать их лучникам. Вскоре пылающий смерч полетел навстречу второй шеренге башен, расцвечивая и их пламенными узорами.
Но многие франкские стрелы извлечь под силу было бы лишь целителям. По меньшей мере пятеро корчились рядом со Скагги, умоляя о помощи, задыхаясь в лужах собственной крови. Сколько еще из защитников Рьявенкрика осталось на ногах? Скольким уже не встать…
Хотя от усталости прицел их бывал иногда неточен, лучникам удалось поджечь еще несколько башен и барж. В этих местах охваченные пламенем плоты с нагромождениями тел надежно перекрыли путь новым лодкам. Грим тревожно поискал взгляд Бранра. На лице посланца Круга читалось то же недоумение — франков почему-то не трогала участь павших. Впрочем, оба они ясно понимали, что нет времени доискиваться причины: новая волна нападавших затопила лестницы, нетронутые подожженным маслом.
Теперь Грим — хорошо еще они с Бранром успели расставить бойцов в наиболее слабых местах стены — парировал, наносил удары, рубил сплеча, совершенно не думая о том, что делает, — его вновь охватила священная ярость схватки. Противник у них могучий, души многих знатных франкских витязей отправятся сегодня в загробный мир, но врагу не пересечь этой черты, те, кто взберется на стены, умрут.
Одину слава!
Дощатый настил стал скользким от крови. И шагу не ступить, не попав в кровавую лужу, не наступив на раненого или труп. В клубке мертвых или почти мертвых тел сплелись франкские воины и защитники Рьявенкрика. И нет времени выяснять, кто в этой стонущей массе враг, кто друг.
Снова стрелы, снова тела, наконечники копий, блеск взнесенной секиры, брызги кипящего масла. Выпады Одина, Предателя Воинов, облаченные в разящий металл.
Дружина Рьявенкрика не подбадривала себя более кличем. Защитники были теперь почти так же безмолвны, как нападавшие на крепость, слишком измучены, чтобы тратить силы на крик.
Скагги уже не мог бы сказать, сколько уже это все тянется, как давно опустилась на остров ночь, и было ли у нее когда-нибудь начало. А вдруг и не было ничего, только нескончаемое побоище, военные кличи, стоны и предсмертный хрип? Но пока он устало думал об этом, руки его сами поднимали щит или вонзали в чье-то тело меч, а еще он разбил о чьи-то зубы кулак.
Но, наконец, он услышал приказ Бранра придержать стрелы и отдохнуть на оружии. Со слезящимися от усталости глазами Скагги без сил привалился к стене и уставился на реку, не волнуясь о том, какая удобная из него получается мишень. Он только вяло удивлялся, что жив.
Река была запружена десятками и сотнями лодок, большая часть которых горела. Пламя пожирало все осадные башни, а некоторые уже догорали, и над поверхностью воды торчали лишь обуглившиеся остовы. Повсюду виднелись размозженные о камни или проткнутые копьями тела, груды трупов покрывали обломанные зубы причалов, безжизненные, изрубленные тела свисали с башен и с бортов лодок. Другие еще держались на плаву, и вокруг них пенилась кровавая вода. На востоке небо окрасили золотые полосы восхода, и первый утренний свет явил сцену неистового побоища, какое не привиделось и во сне даже воинственным данам. Ярче алых языков пламени бежали воды могучего Гаут-Эльва, унося с собой сгустки запекшейся крови, мертвых и умирающих.
На стенах древней крепости воины легли там, где сражались, не чувствуя холода каменного ложа под головой, не ощущая запаха смерти, не слыша криков раненых.
Спустя какое-то время с толпой рабов и какими-то старцами, быть может, целителями или еще кем, появился, прихрамывая, Глам. Скагги с трудом открыл глаза, ему хотелось спросить, выстояла ли дружина Карри — эта женщина-херсир вызывала у него странное, почти благоговейное восхищение, — но голова его безвольно упала на дощатый настил.