Дети Дня
Шрифт:
От мыслей о сестре, о поисках жениха, о необходимом большом приданом — кто ж ее, дуру такую иначе возьмет? — у Вирранда испортилось настроение. Расходы, везде расходы… Вирранд очень не любил расходов, и начал злиться на сестру. А ведь сестрица еще и старый замок любит, дурища. Находит в нем нечто этакое, и в городе жить отказывается, плачет… Ладно. Перемелется — мука будет.
В Столицу все равно надо ехать — Середина лета на носу.
Надо взять с собой сестру — авось, удастся сговорить ее за достойного человека. Еще в столице надо пойти в Дом Бардов и поговорить о непонятных делах на южной границе людских земель.
Барды. Это слово потащило за собой цепочку мыслей и воспоминаний. Барды — граница-пустыня-жара-студенистая дрожащая хьяшта-дракон. Дракон
Его передернуло от воспоминания о том жутком жаре, который волной накрыл его вблизи хьяшты — ничего себе, вблизи, больше полета стрелы. Даже кости мгновенно заныли… Если бы не барды. Вот как эти выдерживают жар, даже одежда на них не загорается?
А на северной границе в ледяных плавучих горах живут ледяные драконы, и неведомые чудища поднимаются ночами из морских глубин, и поют песни тоски, безволия и погибели. На востоке на бесконечных болотах живут подобные туману призраки, проникающие в тело и выедающие его изнутри за какие-то мгновения, а в самих болотах кольцами вьются огромные розовые черви. На западе сирены криком убивают рыбаков. Нет, свои, пустынные твари привычнее…
А еще говорят, что в пустыне есть места, где живут люди, почему-то ушедшие туда из обжитых мест. И на северных берегах. И на западных островах. И в восточных холмистых лесах. Как же это быть-то может, зачем люди туда лезут, зачем? Нет, понятно, изгои, а ведь есть и чокнутые, которые говорят, что до Стены можно дойти, и что будто бы за Стеной что-то есть! Да ничего там нет. Мир кончается Стеной, и раз боги так сделали, значит, так и должно быть, и не дело человека искать неведомого.
А все же хьяшта стоит уже много дней… Бывало ли такое прежде? И не творится ли чего подобного на других границах? Ведь веками ничего не менялось, не может быть хорошего в переменах, на том стоит мир. Перемены — дурной знак.
Вирранд передернулся от странной дрожи — перемены, говоришь. А ведь государь уже три года не выезжает в Объезд. Теперь все приезжают к нему в Столицу… Не перемена ли?..
А вот и последний подъем. Морось вроде начала развеиваться, в небе проявился бледный кружок солнца. Последний подъем — и с холма будет видно Тиану новую и старую.
«А все же снесу я эту старую громадину, — решительно сказал себе Вирранд. — Когда-нибудь снесу. Она же сто лет не развалится, а видеть я эту кучу дерьма уже не могу».
А сестру лучше пристроить как можно скорее. Тогда будет легче разбираться и с хьяштой, и с замком. И своими делами. Пока сестру не пристроишь — как жениться?
Анье Тианаль и не думала — не гадала, что все так в одночасье возьмет и переменится. Брат давно уже поговаривал, что надо, надо замуж, но дальше разговоров дело не заходило. И можно было придумывать себе прекрасные истории, в которых ее кто-нибудь от чего-нибудь спасал, а потом робко и трепетно просил у брата ее руки, и брат, конечно, соглашался, потому, что это был…
А вот с «это был» оказывалось куда сложнее. Потому, как все, кто попадался ей в Южной Четверти, в Ньявии, в Тиане, даже в Дарде, были каким-то не такими. Они глупо шутили, или были грубы, или от них плохо пахло, или они были не так одеты, или некрасивы, в общем, совсем не то. Хуже того — они напоминали отцовых дружков, от чего у Анье сразу куда-то падало сердчишко, в животе холодело, голова кружилась, и хотелось немедленно куда-нибудь спрятаться. И потому, когда брат, очередной раз приехав в Тиану, решительно сказал — едем в Столицу искать тебе жениха, Анье затряслась, зарыдала, упала на колени и, цепляясь за братнины штаны, заголосила:
— Ой, братик! Ой, миленький! Ой, не надо!
Вирранд понял, что если сейчас не поставит на своем, то опять размокнет от бабьих слез.
— Надо! — рявкнул он и, вырвавшись, ушел к себе.
На душе странно полегчало — решение было принято.Анье собиралась сбежать.
С какого-то времени Анье постоянно от кого-то и куда-то убегала. После того, как умерла мать, она начала убегать и прятаться от отцовых дружков в разных закоулках Тианы. Потом начала убегать от этого некрасивого мира в книги и мечты. Вирранд уж тысячу раз проклял себя за то, что слишком потакал сестре. Вот она и ушла совсем в свои выдумки.
И сейчас она снова собиралась сбежать. Только вот этого Вирранд уже предположить не мог, потому ничего не подозревал. Ну, поплачет, успокоится. Но Анье уже нарисовала себе ужасного жениха, воображение понеслось дальше, и выход нашелся только один.
В книжках несчастные девицы всегда убегали от злых мачех, ненавистных женихов и прочих напастей куда глаза глядят. И это было правильно, потому, что потом всегда все кончалось хорошо. Сначала будет страшно, но потом обязательно встретится кто-нибудь, кто поможет. Старушка с волшебным яблочком, семеро братьев-ночных, заколдованный волк, белый олень, дева-лебедь, словом, обязательно кто-то поможет, а потом приведет прекрасного юношу на белом коне, и все устроится.
Странным образом Анье понимала, что написанное в книжках существует только в книжках, что на самом деле никаких старушек с волшебным яблочком не встретится, но в то же время верила, что обязательно совершится какое-то чудо, и все будет хорошо. А, значит, надо убежать.
Анье даже не думала о том, чтобы сбежать в Дарду к дяде Ньявельту, или в какой-нибудь еще город. Там были обычные люди, значит, все будет как обычно — то есть, некрасиво, вонюче, грубо или тошнотворно обыденно. Даже брат и нянюшка, самые лучшие на свете люди, тоже были просто людьми. Брат иной раз орал и даже давал тумака, от него часто плохо пахло, нянька ночью пускала слюни и храпела. А еще у нее были толстые желтые ногти.
А в книжках были яркие красивые миниатюры. Там на холмах стояли тонкие и хрупкие, как раковины, замки. Там все люди были изящны, звонки и чисты, в небесах летали белые птицы, в лесах гуляли стройные олени и единороги, и все было чудесно и прекрасно. Словом, надо было непременно бежать. Ведь в книгах не могут писать полной неправды, как бы брат ни ругался на «дурацкие выдумки», в них обязательно есть хоть чуточку правды!
Вопрос был только в том, как незаметно выйти из замка. Нянька не спускала глаз со своего непутевого сокровища — брат прибьет всякого, кто допустит, чтобы с сестрой что-нибудь случилось.
Надо было измыслить способ и сбежать. В лес. Почему в лес — она не знала, просто сразу как-то пришло решение — в лес. Лес близко. Вон, из окна видно. С большого тракта, что ведет на Дарду, наверняка сворачивает много тропинок. Даже Ифа в лес ходит и чудное рассказывает. Даже Ифа, и ничего с ним не случилось ни разу!
Так вот она и попросит Ифу! Он обязательно поможет! Анье даже запрыгала от радости — конечно, Ифа!
Ифа был местным дурачком, прижитым кухаркой от покойного Арьена Тианальта. То есть, по отцу он приходился братом Анье и Вирранду. Может, потому его и держали в замке, не приставив ни к какому особому делу — так, убогонький при кухне. Ифа был тоненький, белый, как юноша с миниатюры в книге. С большими голубыми глазами в длинных темных ресницах, как у Вирранда — только у Тианальта в них был холод, а у Ифы — голубое безоблачное летнее небо. Бездумно-улыбчивое лицо с нежной румяной кожей. «Прям девочка», — умилялись все служанки в замке. Мало какая из них не вычесывала нежно вшей из светлых его прядей, пока Ифа сидел на полу, покорно положив голову женщине на колени и смотрел в одну точку, улыбаясь, словно видел что-то, одному ему доступное и понятное. Говорили, что убогенького ни один зверь, ни одна тварь не трогает, и что ходит он в лес, в белой своей длинной рубашечке ничего не боясь, совсем босенький. Как он выходит из замка и как возвращается — никто не следил. У убогих свои пути. Вот с ним и надо поговорить. Пусть выведет к лесу.