Дети Ночи

— Я приду в час беды, только позови.

Здесь эти слова звучали слишком весомо, чтобы считать их простой формулой обряда. Интересно, все ли короли чувствовали здесь такое?

Они не сразу смогли разжать руки. Странное чувство. Их тянуло друг к другу. Любопытство ли это или что-то более сильное? Ощущение древнего родства, зов крови?

Но кончился Ничейный час, и они расстались. Дневной долго смотрел вслед Ночному и глядел, как исчезают на снегу оставленные им следы.

Он вернулся к свите, задумчив и молчалив. Он никогда раньше не думал о Ночных как о чем-то настолько близком. Ощутимом. На душе было одновременно тревожно и приятно — как в детстве, когда слушал сказки. И вот — он держал руку Ночного, такую же теплую, живую, сухую и горячую как у обычного человека.

Он невольно улыбнулся, удивляясь самому себе.

«Может, еще встретимся. Ах, друг мой, незачем врать себе, я теперь буду искать этой встречи. И пусть Айрим подавится от злости».

— Да, пусть подавится, — с мстительным наслаждением, почти нежно повторил он вслух.

ХОЛМЫ

Нежная Госпожа ждала в Королевском холме лишь свадьбы сына. Она уже изнемогала здесь, она держалась из последних сил, ожидая того дня, когда она сможет отправиться домой, в холм ее детства.

Тревожное молчание царило в Холмах — Провал был нем. Не было шепота бездны. Не было ничего. Как говорил Науринья, ощущение такое, словно это самое «ничто» стало таким ощутимым, что превратилось в «нечто».

И это отсутствие привычной, знакомой угрозы угнетало людей хуже самого мощного шепота бездны. За отсутствием этим грезилось что-то иное. Неизвестное и непонятное, а потому страшное.

Старший с Науриньей не спали уже вторые сутки, сменяя друг друга у Провала как старшие маги. Отдыхать почти не удавалось, но то, что сказал ему Науринья, когда принц менял его на посту, поразило Старшего.

— Есть предел, — как всегда теперь, холодно усмехаясь и глядя томно-безумными глазами куда-то сквозь принца, говорил Науринья. — Тот, с кем ты играл, не всесилен, мой принц, — он засмеялся, сухо и колюче. — Есть предел. Есть. Но я другого боюсь.

— Чего? — выдохнул принц, готовый идти к пещере, к Провалу, где молчало Нечто.

— Я боюсь, — каким-то полушепотом, тягучим полушепотом проговорил Науринья, — что есть сила посильнее его. Она и его сожрет... Я чувствую это. Она сейчас там. Это она.

Науринья снова усмехнулся и, махнув рукой и побрел в караулку, где уже вповалку лежали стражи и четверо его магов. В караулку втащили котел с мясной похлебкой, но мало у кого были силы есть. Науринья пинками стал поднимать всех.

— Ешьте, надо есть! — почти орал он. — Иначе мы все передохнем. Надо есть, вставайте, дураки!

Когда бездна снова зашептала, все облегченно выдохнули — это было привычно. Науринья лег спать и проспал почти пять дней и ночей, и когда проснулся, Тиеле увидела, что нет покоя в нем. Он уже увидел то Ничто-Нечто, непонятное и неведомое, а потому куда более страшное, чем знакомая бездна и ее твари. И она тихо плакала, а Науринья не пытался ее утешить. Он стал жесток к остальным — и к себе.

Король вернулся в Холмы как раз когда Бездна снова начала шептать. Провал выплеснул тварей роскошно — по всем Холмам одновременно — в день королевской свадьбы. Младший, Старший, брат королевской невесты Арнайя Тэриньяльт, Науринья — все они прямо со свадебного пира сорвались к Провалу со странным облегчением в душе. Все вернулось на круги своя. Может, потому столько песен было сложено об этой свадьбе.

Когда запел над Провалом рог, Звенели на свадьбе чаши. — Настало время иных пиров, Промолвил Младшему Старший. — Нас битва славная ныне ждет, Не каждый на пир вернется. Кто смел, за нами пускай идет, Кто робок — пусть остается. Разом встали из-за стола, И стар, и млад — все вместе. Был счастлив каждый славу стяжать В честь прекрасной невесты. Осталось на долю прекрасных дам За бойцов возносить молитвы. Но тот, кто отважен — мил богам И все вернулись из битвы. И вновь зашумел веселый пир, И чаша пошла круговая, И славу воздали всем гостям, Их имена возглашая. И Младший сказал: — Мой брат мне щит - Так имя твое возглашаю! И Старший сказал: — Опора моя, Так я тебя нарекаю. Славной награда моя была! Не зазря похваляюсь - Ушел я без имени от стола, Но с именем возвращаюсь!

Так и случилось, что Младший нарек старшего старинным именем Ринтэ — щит мой.

А Старший засмеялся и назвал Младшего «оборотным» именем — Эринт, опора моя.

Это были древние имена и потому звучали они не так, как сейчас.

А госпожа Асиль произнесла имя каждого из гостей и спела каждому хвалу, и все полюбили ее, хотя она и была из Тэриньяльтов. И брат ее опустил голову, скрывая слезы, потому, что ему было слишком хорошо, чтобы не плакать, и слишком стыдно было показывать свои слезы.

Все радовались — кроме Науриньи. Он смеялся, но в глазах его было безумие и предвиденье. Адахья, ревнивый к своему господину, стоял за его креслом и услышал, как Науринья, слишком громко смеясь, сказало странные слова:

— Господин мой, разве ты не видишь? Если Провал снова проснулся, значит, либо Правда короля не властна над Жадным, либо Жадный не властен над тем, что лезет из Провала. Есть что-то еще, более страшное. Страшнее богов.

А принц Ринтэ ответил:

— Если так, то есть и что-то более сильное, чем то, что сидит в Провале. Я это чувствую и знаю, и в это верю. Я найду.

— Ты мудр и страшен, господин.

— Я глуп и слеп. Но я прозрею. Не покидай меня.

— Я твой, господин.

Адахья был ревнив. И после пира он бросился на колени перед господином и сказал:

— Был ли я отважен сегодня в бою, господин мой?

— Воистину, был.

— Я прошу награды.

— Чего ты желаешь?

— Пусть я всегда буду при тебе, господин!

— Да будет так, — сказал принц Ринтэ.

И Адахья ушел, довольный.

А потом подошел к Ринтэ Арнайя Тэриньяльт и сказал:

— Господин мой, теперь я родич тебе. Теперь я родич королю, и мир между нашими родами. Но я всегда твой человек, знай это.

И Ринтэ обнял брата королевы.

Свадебный пир закончился, и госпожа Асиль стала королевой, как ей и было предсказано. А госпожа Диальде, Нежная Госпожа, стала собираться к отъезду — как и ее старший сын Ринтэ.

Звезда переливчатой ртутной каплей дрожала в бледном предрассветном небе. Стоял ничейный час меж днем и ночью. В студеной тишине едва ощущалось далекое-далекое дыхание ранней весны.

Двое неподвижно стояли на холме, глядя на тлеющий край окоема.

— Птицы, — тихо-тихо сказал тот, что был чуть выше ростом. — Слышишь — небо звенит?

Второй покачал головой.

— Нет.

Первый тихо рассмеялся.

— Ты не поэт.

— Верно.

Далекие птицы устали, и стали спускаться к небольшому озеру в лощине. Теперь и второй их увидел и в молчаливом восхищении покачал головой.

— Похоже на падающую стрелу, — сказал первый и обернулся к собеседнику. Глаза его напоминали молочные опалы и чуть светились.