Детский сад

Чтобы дотянуться до дверного молотка, у Милены недоставало роста: несколько раз безуспешно подпрыгнув, она предусмотрительно решила не рисковать потерей собственного достоинства и заколотила по двери ладошкой.

Внутри послышались какие-то крики, глухие стуки, и дверь неожиданно распахнула юная медведица, на которой не было никакой одежды. По всему туловищу у нее топорщились косички. Из помещения ощутимо дохнуло морозным воздухом. Малая медведица, вопросительно глянув на Милену, завопила в глубину дома:

— Ролфа-а! Тут к тебе подружкатвоя заявилась! — и отошла, оставив дверь нараспашку.

Внутри стоял отчаянный холод. Все стены между стоящими вплотную домами были снесены, и получалось единое огромное пустое пространство, идущее внутри зданий вдоль улицы. Здоровенный Гэ-Эмище (мужчина) в маске сварщика сидел на корточках над механическим агрегатом и приваривал к нему какой-то узел. Милена успела заметить, что по полу сквозняком раздувает клочки меха.

— Дверь закрой! — крикнула ей медведица-подросток и, не дождавшись, пока та отреагирует, со строптивым видом прошла и сама захлопнула дверь. — Не видишь, что ли, у нас от этого волосы выпадают! Маленькая, а неповоротливая. — Ролфа! — уже не крикнула, а рявкнула она. — Ты там свою толстую тушу поднимешь с дивана или нет?

В комнате было полно бамбуковых сундуков, на которых полусидели-полулежали медведи-подростки, глядя на экран… видео! Шел какой-то старый фильм! Милена, не в силах совладать с собой, невольно засмотрелась. На экране мелькнула вспышка, раздался грохот, вопли, и кого-то разорвало на куски прямо у нее на глазах. «Боже мой, — подумала она, — иметь у себя видео и смотреть по нему такое!»

— Ты чего там уставилась? — ломающимся баском спросил у нее еще один Гэ-Эм.

— А? Да так, ничего, — спохватилась Милена.

— Она, наверно, видика ни разу не видела, — обидно подметила другая юная медведица, закатив глаза: дескать, ходят тут всякие. Кто-то из медведей заботливо обихаживал соседа — вычесывал сородичу шерстку, заплетал косички. У них сейчас шла линька, по улице ходить было жарковато. От скуки они становились сварливыми и несносными. Милена, совладав с собой, приняла невозмутимый вид, но неприятный осадок остался: вот так, за долю секунды, человека — на куски! Она начинала дрожать от холода. «Ведь это же мороз, — оторопело сознавала она, — мороз внутрипомещения, а не снаружи».

Наверху лестницы появилась Ролфа. Она пыталась носить платье,в результате чего смотрелась эдакой тумбой, обтянутой мятым сатином. Спуск по лестнице она начала спотыкаясь и пошатываясь, и, если б не перила, возможно, она вообще не смогла бы спуститься. Ноги у Ролфы то и дело путались в длинном подоле, теснясь, как кролики в мешке у фокусника.

«Бедняга, да подними же ты юбку», — мысленно подсказывала ей Милена.

Прядки меха у Ролфы были убраны с глаз и собраны в аккуратные пучки, перехваченные розовыми клипсами-бабочками, напоминающими оттопыренные уши. Соблюдая дистанцию, Ролфа с расстояния протянула Милене что-то мягкое и черное — пуховую шаль.

— Мы обычно обедаем наверху, — будто незнакомке, сказала она ей.

— Спасибо, — поблагодарила Милена за шаль и, мелко стуча зубами, сразу же в нее закуталась.

— Идем за мной, — сказала Ролфа и приступила к подъему. Впрочем, она тут же наступила себе на подол и вынуждена была схватиться за перила.

— Ролфа, — подсказала тихонько Милена, — ты приподними его. Подол приподними.

Сзади тихонько прыснули от смеха сестры и братья.

Было что-то изысканное в том, как Ролфа их величаво проигнорировала. Нагнувшись, она приподняла платье с пола, открыв коленки, и спокойно поднялась по лестнице.

Наверху не светили, а буквально полыхалисветом люстры. В углу тихо работал какой-то агрегат; очевидно, автономный генератор. На стенах — изобилие полотен, в основном цветы или панорамы закатных улиц, причем исключительно безлюдных. По ковру лестницы толстыми жгутами пролегали провода, где-то протяжно пела циркулярная пила.

Холод пробирал Милену до костей.

— Руки помыть хочешь? — пробормотала Ролфа.

— Я тогда совсем в ледышку превращусь, — призналась Милена, глядя, как изо рта струится пар. Может, уже и брови заиндевели?

— Тогда сюда, — указала Ролфа. Голос у нее был несколько выше и тише обычного; четкий, но едва различимый, какой-то бесхарактерный. От вида открывшегося зала Милене перехватило дыхание.

«Капитализм», —только и подумала она. А иначе что же это такое — иного слова и не подберешь.

Посредине возвышался полированный стол из красного дерева, с ножками на деревянных подставках, чтобы подходило Гэ-Эмам по росту. На стенах — снова картины и водопад света, играющего радугой хрустальных граней. На столе красовалось неимоверных размеров серебряное блюдо, овальное, в длину вдвое превышающее рост Милены. Серебряные ножи, вилки, подсвечники, гармонирующие по цвету стулья красного дерева, а в углу — латунная мусорная корзина. Даже холод не мог скрыть стойкого запаха рыбы. «А что, если они по-прежнему нас эксплуатируют?» — невольно подумала Милена.

Распахнулась дверь, и в помещение вразвалку вошла медведица в развевающемся оранжевом платье. Перед собой она несла фарфоровую салатницу — целый бак еды.

— Привет, Суслик, — сказала она Милене достаточно дружелюбным тоном. Поставив бак на стол, она потянулась к себе за корсаж. — Может, рукавички тебе выдать?

— Ой, пожалуйста! — взмолилась Милена.

— Я так и знала. — Гэ-Эмка со смешливой укоризной покосилась на Ролфу. — Держи-ка. — И бросила Милене коричневый шерстяной комок. Милена размотала его дрожащими пальцами. Это были перчатки, которыми пользуются для пересчитывания денег в полярных широтах, — с обрезанными пальцами. Перчатки были донельзя заношенные, будто поеденные молью.

— Это моя сестра Зои, — представила Ролфа.

— А ты Милена, — догадалась Зои. Та вместо ответа лишь кивнула: от холода было трудно говорить. Зои вышла, по пути пожав плечами: дескать, в том, что ты пришла, твоей вины нет. Не успела она выйти, как пришла еще одна сестра.

Эта была еще крупнее, щеки у нее топорщились, будто она вот-вот готова прыснуть со смеху. Посмотрев на Милену и Ролфу, она лишь уронила на стол две лоханки с едой и буквально выбежала из зала. Из-за раскачивающейся дверной створки грянул ее хохот. Затем послышалось шушуканье, то и дело перемежаясь сдавленным смехом.