Детский сад

На стенах Пузыря произрастали растения — небольшие горные цветы с крохотными венчиками соцветий на стеблях. Цветы Чехословакии. Пузырь помнил код, отвечающий за их рост и развитие. Та же самая спираль, отвечающая за жизнь, кодировала и информацию. Она разом взращивала и плоть и мысль. Вот такая забавная штука жизнь.

Корабль был живым и сообщался с Миленой. Он знал, чего она желает, и мог консультироваться с ее вирусами насчет генетических кодов. А затем путем мышления реструктурировал соответствующие коды собственных клеток. И выращивал сам из себя цветы, смешивая память и желание.

Как если бы это делала сама Милена.

Она улыбалась, уже не испытывая головокружения от невесомости, а ощущая лишь слегка беспокойное ожидание. Предстояло опробовать оборудование Преобразователя. Надо было создать единый образ. Милена собиралась вообразить розу — такую, чтобы заполняла небосвод внизу.

— А дальше что? — спрашивал стоящий сзади журавлем Майк Стоун. Он контролировал положение и траекторию Пузыря на орбите.

— Дальше? — переспросила Милена. — Район фокусировки очень обширен. Помогать с наводкой мне будет Консенсус.

— Каким образом? — спросил Майк Стоун.

— С помощью Ангела, — ответила Милена.

Неожиданно в теменной области — там, где она подсоединялась к Консенсусу, — начало покалывать.

— Кажется, начинается, — произнесла она.

Информация подавалась ей, но не словами. Она походила скорее на какую-то гирю, которую аккуратно помещают на хрупкую плоть. Словно вся громада Вселенной принялась нашептывать ей. Скулы и виски сдавило от непривычной боли, как будто они вдруг треснули.

Консенсус заговорил.

Как будто внутри нее начал раздуваться воздушный шар. К ее облегчению, вздутие оказалось небольшим, всего-то с апельсиновое зернышко. Послышалось что-то похожее на звон огромного колокола — Милена от неожиданности сделала в воздухе непроизвольный кульбит.

— Он здесь, — прошептала она неизвестно кому и зачем, — Ангел.

Что-то начало раскрываться в голове, как будто на сцене распахивался занавес. Замшевые стены Пузыря, линза окна, звезды и Земля словно расступились, и она оказалась в совершенно ином измерении.

Здесь не было ни света, ни звука, лишь призрачное ощущение соприкосновения. Причем соприкосновение осуществлялось линиями, туго натянутыми между объектами линиями. Сознание простиралось вдоль них, и стоило мысли двинуться, как линии тут же начинали упруго колебаться, подобно струнам музыкального инструмента.

Земля была раненым шаром, аккуратно перебинтованным линиями, идущими от Земли во всех направлениях. Линии соприкосновения уходили к звездам и через восемь минут изгибались, притягиваемые невидимыми узами, в сторону солнечного ядра. Те же линии пронизывали тело Милены и корпус Пузыря, скрепляя их вместе в падении, вечном падении на Землю, в то время как она, тоже падая, постоянно и недосягаемо удалялась от них в пространстве с равной скоростью.

Линии были векторами гравитации. В пятом измерении математическое описание гравитации и электромагнитных явлений абсолютно идентичны. Инфракрасное и ультрафиолетовое излучение, вес и мысль — одно и то же. Вселенная тоже забавная штука.

«Паутина, — подумала Милена. — Вселенная — огромная сеть, как у паука».

— Привет, привет! — выкрикнул, прорвавшись откуда-то, голос. Звука не было, но слова резонировали с линиями, словно музыка. Восходя из линий и являясь их продолжением, где-то зиждилось иное сознание, отпечатанная в гравитации личность — где-то там, где мысль и гравитация являют собой единое целое.

Ангел подкатывался к ней по линиям, и линии от этого упруго вибрировали. Ангел смеялся, и смех, дрожа, пробегал по линиям. Смех ощущался струнами виолончели, по которым словно бьет глухой ребенок.

— Световые волны, — говорил Ангел. — Рентгеновские волны, радиоволны. Они все здесь. Ну, так что ты думаешь? Разве не прелесть?

— Ты был человеком? — спросила Милена вслух.

— Я-то? — оживленно переспросил Ангел. — Да уж лучше зваться человеком, чем пауком.

У себя в памяти Милена явственно различила лицо. Это Ангел демонстрировал ей свою память. Перед ней предстало лицо рыжеволосого весельчака, уже морщинистое и немолодое. Шею весельчака обматывал синий платок — по моде столетней давности.

— Тебя звали Боб, — определила Милена.

— Можно и так, — откликнулся тот. — Ангел Боб. Это большая честь, Милена, большая честь. Надо ж, а ведь был плюгавым старикашкой, а? Хотя женка у меня тоже была не сахар.

Гравитация донесла еще один образ — жизнерадостной розовощекой женщины с двойным подбородком и ровными искусственными зубами.

— Но, я вижу, тебе это все нравится, — заметила Милена облегченно. Его явно устраивало быть Ангелом.

— Да, ни на что другое бы не променял. Жалею лишь, что дети так и не узнали, как загнулся их старик. — Он опять затронул линии гравитации.

Ему хотелось быть музыкантом. Вечерами после работы он играл в барах. У него было трое детей, фотографии которых он держал на письменном столе, и как раз на них и смотрел во время катастрофы. Фотографии тоже можно было разобрать: трое улыбчивых светловолосых детей с лицами без признаков родопсина.

Ощущалось и кое-что еще. Среди наслоений его памяти и слов колыхалось что-то тяжелое и скользкое, словно рыба в темном омуте.

— Так ты там не один? — догадалась Милена. Боба снабдили частью еще чьей-то личности.

— А это мой дружок, Джордж. Из сильных таких, молчаливых парней. Был в свое время ядерным астрофизиком. — Ангел Боб изобразил звук взрыва.

«Он разговаривает, чтобы меня как-то подбодрить», — поняла Милена.

— Правильно, — не стал скрывать Боб. — Я тебя ничего, не слишком утомляю?

Милена покачала головой.

— Поздоровайся, Джордж. Вот видишь: молчит. Я все за него говорю. Сам бы хоть слово произнес. Хотя нет ничего странного, что нас тут с ним свалило в одну кучу. Только из-за этого меня иногда начинает заносить в астрономические дебри: всякие там парсеки. Ну что, Милена, готова приступить?

Милена снова кивнула. Чувствовалось, что это доставляет говоруну удовольствие.

— Ты вот на что взгляни. Хочу, чтобы ты это видела.

И Ангел вновь устремился в хитросплетение линий.