Детский сад

Все ускоряясь, он проходил их, как волна проходит по веревке, нанизываясь на нее и огибая разом. В линиях при этом возникало своеобразное колебание. Чувствовалось, что он там не один, что там целый сонм Ангелов. Призрачное движение наблюдалось по линиям во все стороны, ко всем звездам. Боб на скорости то и дело проносился мимо своих бесплотных собратьев, а то и сквозь них. Тогда они при столкновении приветственно щекотали друг дружку.

В свете тоже наблюдалось упорядоченное движение. Милена вначале даже не обратила на это внимания. Потом она уловила, как что-то в самих линиях с легким шипением вырывается из солнечной плазмы. Линии бились о землю и играючи отталкивались от ее поверхности, рассыпаясь в пространстве, подобно мелким извилистым зигзагам. Постепенно Милена начала улавливать и их. Чувствовалась стремительность, с какой они разлетаются. Свет был частью линий.

А Боб лихо перелетал с линии на линию, временами соскальзывая, делая кульбиты и сотрясаясь безмолвным смехом Ангела. Он вращался как будто на цыпочках, и вдруг гибко сбирал вокруг себя линии гравитации в пучок. Линии утягивали за собой зигзаги света, также вбирая его внутрь себя.

— Открой-ка глаза, дорогая, — обратился к Милене Ангел.

Она и не догадывалась, что глаза у нее все это время были закрыты. Распахнув веки, она взглянула на Землю как будто заново.

Милена видела планету сквозь линзу гравитации; это было все равно что смотреть на нее через донышко бутылки. Синева морей и белизна облаков, тонкая и гибкая пелерина атмосферы представлялись чередой светящихся нимбов и колец света.

Тут Ангел отпустил линии, и Вселенная будто взорвалась. Рот у Милены раскрылся, и она расхохоталась, как пьяная. Она чувствовала, что глаза у нее искрятся, а голову кружит от восторга.

— Я бы сказал, неплохо, — подал голос Ангел.

— Не то слово! Чудесно! — воскликнула Милена.

— Все дело в духе. Вот именно он мне и нравится. Представляешь, если бы каждый там, внизу, мог все это видеть? В людях сразу исчезло бы все гнусное, вредное, разве не так? Исчезла бы неприязнь, все эти попытки друг друга унизить, вроде: «Твое дело десятое, стой и не рыпайся!» или «А ты кто такой?», — стоит кому-нибудь наступить тебе в трамвае на ногу.

Мысль представляла собой линии, а линии удерживали на отведенных орбитах звезды и Солнце, Землю и Пузырь, скрепляя их в единое целое силами притяжения.

— Мы сами себе выстраиваем концепцию, — рассказывал Ангел. — В том смысле, что… На-ка, взгляни. — И он передал Милене что-то вроде телепатической диаграммы. На ней было видно, как Ангелы возносятся над Землей и одолевают немыслимые расстояния между звездами. Их были целые караваны, странствующие подобно тому, как скользит по паутине капелька росы. Те из них, что летели впереди, передавали картину места, в котором сейчас пребывали, тем, что сзади, и так далее по цепочке, вплоть до Консенсуса. Таким образом составлялась общая ментальная карта линий.

Карта представала в натуральную величину и полностью копировала реальность. Эта реальность вживую олицетворяла все намерения и цели. Тот факт, что некоторые линии были простерты в такой запредельной дали, означал лишь то, что каждый в паутине мог одновременно в этой дали присутствовать. Милена могла коснуться звезд. Чувствовалось, как они мерцают чуть ли не под кончиками ее пальцев.

Был у карты и конец. Некая граница, за которую Ангелы не залетали, несмотря на то что карта разрасталась со скоростью света, колыхаясь, как желе.

— Мы попросту врезаемся в Сириус. Восемь целых семь десятых световых лет отсюда. Извини, Джордж, что обошелся без этих чертовых парсеков. Старина Джордж у нас ярый приверженец парсеков. А там у нас еще и Гончие Псы, и альфа Центавра. Не так уж и плохо. Хотя хорошего тоже немного.

Ангелы перемещались со скоростью света и, таким образом, уходили во времени вспять. Поэтому назад по карте, в будущее, они смещались несколько медленнее. Они сгибали векторы гравитации для разрушения и сжатия астероидов, разогревали их и плавили, выбрасывая металл в космос, где он сминался на манер шпаклевки, остывал и посылался обратно на Землю.

— И сколько же времени пройдет, прежде чем мы возвратимся опять к началу? Тю-ю. Достаточно много. Во всяком случае, задолго до того, как Солнце станет сверхновой. И что мы возьмем с собой? Лишь себя и возьмем. Лишь гравитацию и время. Вот что я тебе скажу, Милена. Было время, когда я считал, что сделан из мяса. Но вот оказался здесь и понял: вовсе нет. Я гораздо разреженней. Я состою из гравитации и времени. Гравитация создает мясо, гравитация творит мысль. Время создает события. Мы растянуты по времени и гравитации, как белье на веревке. Там, в начале, когда мы туда доберемся, единственным из оставшихся событий будем мы сами. Гравитация — это квантовый вакуум, времени в котором хватит лишь на то, чтобы символично чиркнуть спичкой. А там — ба-бах! И мы кладем начало Вселенной. Ну-ка глянь сюда!

Ангел расщепился. Он раскладывал себя на отрезки, на дольки, как апельсин. Было даже какое-то подобие запаха, мельчайшие освежающие брызги. Отрезки становились все мельче и мельче, расходясь в разные стороны по трепещущим векторам — вверх, вниз, в стороны.

Ангел намечал контуры на участке кубической формы, раскладывая себя на регулярных интервалах; каждая отмеченная точка при этом выкрикивала свой номер:

— Плюс один! Плюс один!

— Минус два! Минус два!

— Пятьдесят пять! Пятьдесят пять!

Затем Ангел Боб заговорил тремя громкими голосами разом, с трех осей — высоты, ширины и глубины. Он сделался объемным графиком.

— Я называю их, — вещали три голоса этого графика, — своим Херувимом.

Херувим закричал подобно чайке, голосом привлекая к себе внимание. Ему не терпелось приступить к делу. Возникали ограниченные контуры целого, урезанные в размере и информации. Фрагмент целого, копирующий его ориентировочную форму. Намеченный к предстоящей работе участок занимал примерно половину Земли, которая вписывалась в него, словно купол гигантского собора. Внешние границы куба замыкались полюсами и двумя точками экватора.

— Вот такие габариты, Милена. Приступай, — произнес строенный голос.

Было слышно, как по-прежнему отсчитывает свои точки дотошный Херувим:

— Плюс семь. Плюс семь. Четыре девятнадцать. Четыре девятнадцать.

— Все к твоим услугам, Милена.

— Минус один ноль два два! Минус один ноль два два!

— Вот она, твоя сцена.

Милена посмотрела на Землю, плавно вращающуюся в том гигантском секторе, который сейчас был фактически предоставлен ей.

«Ох!» — При виде всей этой девственной красоты и безмятежности, которую сейчас предстояло нарушить, у Милены захватило дух от чувства, которое нельзя было даже назвать растерянностью. Скорее жалость, что ли.

— Как там оно у тебя называется? «Комедия»? — переспросил Ангел. — Что-нибудь уморительное?

— Нет, не уморительное, — отозвалась Милена. — Скорее счастливое. Это не одно и то же.

Милена в нерешительности медлила.

Она окинула громадный синеватый шар человеческим взором. Сквозь линии чувствовалось, что он на самом деле не ровный, а весь в выщербинах, как старческое лицо.