Детство

От брата Пётр узнал, что к началу лета 1943 года эту школу трансформировали в Учебный центр подготовки специальных разведывательно-диверсионных отрядов НКВД, и он остался в ней преподавателем той же дисциплины.

Вскоре его труд был отмечен. На основании приказа Центрального штаба партизанского движения № 63/н от 7 июля 1943 года о награждении большой группы диверсантов этого Учебного центра, Б.П. Кочет, наряду с другими преподавателями, был награждён медалью «Партизану Отечественной войны» II-ой степени.

Борис достал из комода медаль с выпиской из приказа и показал Петру коллективную фотографию. На ней тот с трудом нашёл брата в гражданской одежде среди военных.

В ноябре того же года школу расформировали, передав основную часть кадрового состава в подчинение Управлению войск НКВД. А Бориса, как не военнообязанного, оставили работать в его лесничестве. Теперь он занимался восстановлением частично утраченного во время войны подмосковного леса.

Но однажды Бориса Петровича всё же на короткое время привлекли прочитать курс лекций и провести практические занятия со слушателями Центральной школы подготовки командиров штабов (ЦШПКШ), фактически являвшейся годичными разведывательными курсами.

Одна из точек подготовки кадров разведчиков как раз находилась в Малаховке. За высоким дощатым забором стоял особняк и несколько деревянных построек. В них размещались учебные классы, кабинеты и лаборатории. На территории была спортплощадка, пищеблок с посадочными местами на полтора десятка человек, и своё подсобное хозяйство. Но вскоре и эта командировка старшего из братьев Кочет завершилась.

К беседе братьев присоединилась и Ксения Алексеевна, вспомнив первые месяцы войны.

Из рассказов супругов Пётр узнал, что первая воздушная тревога в Малаховке была уже 30 июня 1941 года. С этого же дня выезд и въезд в Москву осуществлялся только по пропускам.

– «Петь, если бы ты тогда захотел к нам приехать, то тебя бы всё равно не пропустили!» – заметила Ксения.

– «Так я бы и не поехал! У меня в наркомате работы было по горло, да и комендантский час уже был введён!».

Далее Пётр узнал, что около всех домов их жители вырыли щели, служившие укрытием от осколков в случае бомбёжки. Борис обложил стены своего укрытия досками, раскрепив их вертикальными кольями с горизонтальными распорками, и сделал нары для сидения. А сверху всё это прикрывалось лёгким сдвижным навесом из досок, слегка присыпанных сверху землёй и ветками. И в начале августа эти укрытия пригодились, когда немцы впервые сбросили бомбы на железную дорогу и Малаховку.

– «А по ночам мы с соседями дежурили парами!» – заметил Борис, почему-то загадочно улыбнувшись.

– «Да, по полночи – следили за светомаскировкой и за прохожими!» – уточнила Ксения.

– «А помнишь, как ты в огороде и в саду собирала осколки от наших зенитных снарядов?» – спросил Борис жену.

– «Да! А ты их с крыши сковыривал и дыры латал! А в сентябре и в октябре, как стало жутко дежурить?! Тревоги были каждую ночь!».

– «А тут ещё мы радиоприёмник сдали – никаких новостей!?» – вспомнил Борис.

– «Но самое противное было, когда, кажется с семнадцатого июля, ввели продуктовые карточки!» – вспомнила хозяйка.

– «Но и на них трудно было купить продукты! Только хлеб в ограниченных количествах! Хорошо, что у нас хоть огород и сад есть, корова и куры были!» – оживился и хозяин.

– «А какой ужасный налёт был ночью двадцать девятого июля?! Помнишь? – обратилась Ксения к мужу – Ночь была лунной – видимо немцам всё хорошо было видно?! Потому было много немецких самолётов – наши зенитки лупили без перерыва! Я тогда в первой половине ночи дежурила».

– «А я помню, как в начале августа мы с соседом сидели на его веранде и видели, как наши прожектора поймали и вели немецкий самолёт! А тот от страха бомбы сбросил – чуть в нас не попал! Был ужасный грохот и страшный удар! Дом чуть ли не подпрыгнул – все стёкла вылетели! Даже нас взрывной волной на пол бросило!? А днём я на Южной видел большущую воронку около железной дороги. Одного дома уже не было – только на соснах висели доски и разные вещи, а два других и казарма были только повреждены! Слава богу, говорят, тогда обошлось без жертв – щели спасли! Ещё бомбы падали на Лермонтовскую и на посёлок Обрапрос. А в районе Февральской улицы зажигалки всё же спалили несколько дач! Только не знаю, были жертвы или нет!» – ответил тот подробностями.

– Надо же? Значит, тогда Борька чуть было не погиб?! – с жалостью взглянул Пётр на старшего брата.

– «А как тут у вас было… э-э, кажется шестнадцатого или семнадцатого октября, когда в Москве паника была?» – спросил младший.

– «Ну, панику мы не видели, а эвакуация шла во всю! Хотя всего дня три – четыре! А потом всё затихло» – ответил Борис.

– «Да-да! Как мне не помнить! Ведь тогда, шестнадцатого октября, по нашей дороге срезали все провода, и электрички не ходили! И я осталась в Москве! Хотя многие пошли по домам пешком?!» – вспомнила Ксения этот день.

– «А разве домоуправления в Москве в те дни работали?» – вспомнил Пётр свои давние трудности.

– «Да! Мы работали! Ходили по домам – проверяли светомаскировку, с людьми говорили, опечатывали пустующие квартиры… Ох, и уставала я тогда по этажам шастать!» – вспомнила Ксения Алексеевна.

– «А я жду и жду жену домой, а её всё нет и нет! Я тогда пошёл на станцию – встречать её и увидел, что сообщение с Москвой прервано, и всё понял!» – добавил Борис.

– «Мы потом видели, как по железной дороге мимо нас громыхали паровозы с товарными составами, чем только не нагруженными?! Станки, всякое оборудование, мебель, узлы… Я даже вагоны метро видела!? Жуть была! Я даже подумала – немец приближается!» – вновь вступила Ксения.

– «А числа с двадцатого сообщение восстановили! Но пассажирские вагоны оказались какие-то старые, допотопные!» – вмешался Борис.

– «Наверное, с царских времён? Там были и пригородные и спальные. Зато я, хоть домой стала ездить, правда ходили они без всякого расписания!» – уточнила его жена.

Из дальнейших рассказов брата и Ксении Пётр узнал, что их бомбили точно по расписанию – в семь и в десять вечера, когда жители Малаховки возвращались с работы, в том числе приезжали из Москвы. Но самой большой проблемой для Ксении было уехать в Москву утром. Поезда ходили не по расписанию, а приехавший люд спешил на знаменитый Малаховский рынок и с него, создавая на станции непроходимую толкучку. Поэтому Ксении Алексеевне иногда приходилось садиться на внезапно подошедший из Москвы поезд, чтобы на следующей станции Удельная пересесть на встречный до Москвы. Однако Малаховский рынок помогал многим людям поменять свои вещи на продукты и наоборот. Но вскоре, в марте, когда фронт откатился от Москвы, пустили и электричку, правда, пока лишь от Москвы до Люберец, от которых до Малаховки уже можно было дойти пешком. А это около десяти километров!? Самым трудным было пройти по охраняемому мосту через реку Пехорку. Иногда приходилось делать крюк.