Детство
Шрифт:
Я задумываюсь. А отец продолжает, улыбаясь:
— У них такой обычай: если прибыл в аул гость — верховой ли, пеший ли, знакомый ли, незнакомый, в холод ли, в жару, в снежную бурю, все равно — казахи хорошо принимают каждого. Сена, клеверу — пожалуйста. Бедняк ли, богач ли, всю еду поставят перед тобой, что есть — по достатку. Это исстари стало обычаем у казахов.
Внимательно оглядевшись по сторонам, присмотревшись к сундукам, шкатулкам, паласам, кошмам и обрешетке юрты, я говорю отцу:
— Юрта неплохая, видно, хозяин человек обеспеченный.
— Наверно, — говорит отец. — Коров-телят, овец-ягнят у него порядочно.
Вернувшись,
— Пей, джигит, пей!
Я жадно припал губами к чашке, но опорожнил ее лишь до половины и поставил на дастархан:
— Какой крепкий!
Старик засмеялся:
— Слабоват ты, оказывается, малыш.
— Он же ташкентский, не привык еще. В Ташкенте ведь кумысу нет, уважаемый, — говорит отец. — Зато он у меня грамотный, и письмом владеет, и книги умеет читать, даже коран без запинки читает по памяти.
— Вай-буй, правда?! Такой ученый?! — удивляется хозяин. — Наука — дело хорошее. А у нас никто не знает грамоты.
Молодая женщина вносит большую чашу бешбармака. Мы быстро расправляемся с этим кушаньем, в котором больше мяса, чем теста, и, пробормотав благодарственную молитву, проводим руками по лицу.
Я тихонько встаю и выхожу наружу. В небе уже поднялась луна, круглая, как колесо. Сквозь обрешетку юрт то там, то здесь мерцают тусклые огоньки чираков, пламя очагов. Свежий ветерок доносит смешанный запах разных трав. Где-то в темноте звенит песня. Слышится беспрерывный лай собак и время от времени — блеяние овец и коз. Конь наш с хрустом поедает свежий клевер.
Я долго брожу, перебирая в памяти свои впечатления за день. Смотрю на звезды. Потом возвращаюсь в юрту и сразу валюсь в постель.
Утром просыпаюсь, а отца рядом нет. Старик хозяин, кончив молитву, поворачивается ко мне, улыбается:
— Отец твой сбежал, бросив тебя.
— Неправда! Сегодня четверг, на базар, наверное, уехал?
Хозяин продолжает улыбаться.
— Вставай, свет мой, — говорит он. — Погода хорошая. В арыке ледяная вода журчит, иди умойся.
Я встаю с постели, выхожу наружу. Из-за гор, позолотив облака, поднимается солнце. Я спускаюсь в овраг позади юрты. С наслаждением умываюсь (вода в ручейке и правда ледяная) и возвращаюсь в юрту. А после завтрака, состоявшего из баурсаков и кислого молока, — иду с женщинами и ребятишками собирать курай. Вдали виднеются стада овец, ягнят. Я бегу по косогору, останавливаюсь около пастуха, худощавого старика с морщинистым лицом и реденькой бородкой, в грязном войлочном колпаке, в грубом рваном чекмене и латаных чариках. Приветствую его:
— Ассалам!..
Старик внимательно посмотрел на меня. Спрашивает:
— Откуда ты?
— Из Ташкента. А сюда к знакомым приехали.
Старик прилег на бок, я подсел к нему. Начинаем беседу.
— Дедушка, скажите, волки есть в этих местах? — интересуюсь я.
— А как же, есть. Появляются, свет мой.
— А какие они бывают, волки? Говорят, они душат барана, сразу вскидывают на спину и уносят.
Старик смеется:
— Неужели ты не видел? Никогда не видел волка?!
— Нет-нет, никогда не видел. Даже не представляю, какие
они. Слышал только, что злые… от бабушки, от мастери, от товарищей.Старик сплевывает насвай. Подумав, говорит:
— Волк злой, хищный зверь. При одном слове волк у пастухов душа подступает к горлу. Волчий род жаден до овец. Овца она смирная тварь. А волк тихонько подберется и выжидает, оглядывая стада. Потом сразу бросается, душит овцу и убегает, вскинув ее на спину. Но пастухи, они сметливые. Собаки у них тоже чуткие и в хитрости не уступят волку. Есть такие, что в открытую схватываются со зверем. Случаев всяких с волками много можно рассказать, сын мой, только слушай.
Я даже рот разинул:
— А ну, расскажите, дедушка, хоть один. Говорят, волки и на лошадей и на ишаков набрасываются, это правда?
— Верно, сынок. Если волк голоден, он становится донельзя свирепым, и лошадь и ишака может зарезать.
Мне сразу пришелся по душе этот мудрый и знающий старик. Но беседа наша была неожиданно прервана. Откуда-то появились двое конных: один лет тридцати пятисорока, расфранченный, с плоским красным лицом и с недобрым взглядом прищуренных глаз, второй молодой худощавый джигит с жиденькими усами. Я вскочил, поприветствовал их саламом. Но всадники даже не посмотрели на меня, только бормотнули что-то в ответ. Старик тоже не торопясь поднялся.
— Почему ты оставил скот и болтовней занимаешься тут? — закричал на него красномордый.
Старик, заметно смущенный, начал было оправдываться:.
— Господин, скотина пасется спокойно, и пастухи все на местах… — Но сразу же овладел собой. — Ну, а вы, на» верное, уже в Турбате побывали? Проигрались подчистую и теперь — кошелек пуст, хурджуны пусты — на нас зло срываете?
— Старый пес, тебе-то какое дело? Или ты моему скоту хозяин? — Багровея от ярости, бай поднял плеть, но ударить видимо не решился. Пробормотал только: — Борода седая у тебя, а то бы…
Видимо не зная, на ком сорвать зло, он вдруг повернулся ко мне:
— А это что за сартенок? Убирайся отсюда! Отправляйся своей дорогой!
Я понимаю, что спорить с ним бесполезно, молча поворачиваюсь и возвращаюсь в аул.
В ауле много подростков, ребят — моих сверстников. Я быстро перезнакомился со всеми. Вместе с ними ездил верхом на коне, и на ишаке, и на муле, побывал у конских табунов, овечьих отар. Вместе с женщинами и детишками собирал кизяки, курай на топливо. Не в пример тому, краснорожему баю, эти люди действительно были душевными, отзывчивыми и щедрыми в своем гостеприимстве.
Через три дня приехал отец.
— Ну как, — спрашивает, — пить кумыс научился? Поправилось тебе в ауле?
— Мне было хорошо здесь. Много товарищей нашлось, — ответил я. И это была правда.
Попив чаю и немного отдохнув, отец на прощанье подарил хозяину юрты пачку чая и пригоршню сахара. Мы сели на иноходца и отправились в Янги-базар.
В Янги-базаре я не стал задерживаться, вскоре уехал в Ташкент и наутро, перекинув через плечо сумку, уже пошел в школу.
В школе все было по-прежнему: тот же нудный галдеж, та же беспрерывная зубрежка. Только учитель наш теперь нередко среди урока, прервав занятия, начинал жаловаться на смутность времени, твердил, что умножается число дурных людей, и наставлял нас: «Да облегчит всевышний все наши затруднения!.. Уважайте улемов, дети мои, помните о шариате, о судном дне. Улемы — единственные наставники народа, его заступники и руководители!»