Девочка и рябина

— А вот вы забываете, как она бурлила! — грозил кривым пальцем старик с удивительно яркими глазами.

— Да брось ты, Петр Вавилыч! Вечно ты, огонь тебя спали, на нас…

— А что, а что, неправда? А? То-то! Работаете с боку на бок, сонными глазами хлопаете. Ты видел сейчас, как нам эта держава давалась? Сколько кровушки пролито?! Я-то хлебнул того времени полным ртом. Потаскал винтовочку. И Колчака бил и Семенова, бил!

— А тебя били? — засмеялся Анохин.

— И меня били! Вот тебе и «огонь спали»!

Приискатели дружно расхохотались.

— Правильно, Вавилыч, крой их, молокососов!

— Разбирай по косточкам!

— Наводи критику!

— А что, а что, не правда, что ли? — не унимался старик. — Встанут утром, потягиваются, чешутся. Тебе бы хозяин до семнадцатого года почесался! Волчком бы крутился у него за грош! Да ты, белобрысый, для своей державы должен разбиться в лепешку! А вот, когда дашь ей сто пудов золота, вот уж тогда и ходи по родной землице спокойненько!

— Ты, Петр Вавилыч, наверное, уж триста выдал, а все не угомонился, огонь тебя спали!

Скавронский отошел. Остановился рядом с проводницей. Она высокая, в черном кителе. На милом, строгом лице темнели усики. Скавронский слышал обрывки фраз.

— …комиссар… Торчишь в вагоне… Кругом большая жизнь…

— …и в вагоне должен быть, — возразила учительница Зоя. Она в черном бархатном платье до пола, с оголенными, очень красивыми руками. — Умирать не боялась. Отважная… А на себя посмотришь… Если жива, сколько ей сейчас? Старушка-Комиссар — старушка! Смешно!

Проводница нервно прикусывала уголок носового платка, теребила его.

Зрители оживленно толпились перед портретами актеров на стенах, переговаривались, называли фамилии, спектакли, роли.

Раскинулось море широко…—

замурлыкал под нос довольный Скавронский.

Подошел Осокин с Линой, подал руку. Он был завзятым театралом.

— Почему решили в холод ехать? И рабочих привезли! — проурчал Скавронский. Глаза его весело поблескивали из-под нависших бровей. — Мы сами приедем к вам со спектаклями!

— Э, нет, дорогие товарищи! — засмеялся дородный начальник прииска. — Спектакль-то вы привезете, я знаю! А декорации? Я уж решил увидеть все. Да и людям нашим полезно!

— Ну и… как?

— Отличный спектакль! И пьесу я люблю.

Там, там, под сению кулис, Младые дни мои неслись.

Он помял пиратскую рыжую бородку-жабо:

— Где вы раздобыли такую актрису?

Линочка, с великолепными косами до колен, во все глаза смотрела на режиссера. Она мечтала стать актрисой.

— Ну, а вам как спектакль, красавица вы моя? — обнял ее за плечи Скавронский.

Она вспыхнула.

— Очень хорошо!

— Э, нашли кого спрашивать! — засмеялся Осокин. — Сама не своя! «Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом!»

Скавронский, успокоенный, ушел за кулисы.

…В конце спектакля зрители вызывали участников.

Прожектора ослепляли актеров. Зрители, стоя, дружно хлопали. Из зала кричали: «Сиротину! Сиротину!» Юлинька спряталась за актеров, но Караванов вытащил ее вперед. Зрители увидели смущение Юлиньки, захлопали еще громче. Она сердито глянула на Караванова и поклонилась публике. Но все же ей нравились аплодисменты. После того, что пережито в этот вечер, невозможно забыть театр. Она устала, ослабела, ноги дрожали. Но она была счастлива. Кто же не любит успех?

Актеры на сцене захлопали, вызывая режиссера и художника.

— Скавронского! Полибина! — крикнули Белокофтин и Никита Касаткин.

Скавронский вышел неуклюже, кивнул публике, пожал руки актерам.

Спокойный, элегантный Полибин поклонился с достоинством, снова выдвинул Юлиньку вперед и поцеловал ей руку. Аплодисменты усилились.

Как она любила эти минуты, когда чувствовала, что рассказала людям о жизни что-то хорошее, нужное… И вот пылают огни, гремят аплодисменты, занавес закрывается и вновь открывается! И те, что на сцене, и те, что в зале, слились в одну семью. Это было чудо, и это была ее ежедневная работа.

Между кулисами стоял Вася Долгополов и, приоткрыв рот, смотрел на Юлиньку.

Занавес сомкнулся, в зале стихло.

Теперь зашумели актеры:

— С премьерой вас!

— И вас также!

— С премьерой!

— Спасибо!

Все были дружные, любили друг друга, обнимались, целовались. Даже похорошели. Мелочное забылось, жило только то, что всегда должно жить в человеке, — любовь, теплота, уважение к товарищу. Кто-то целовал Юлиньку, кого-то она целовала, кто-то шептал на ухо: «Молодец!»

Юлинька уходила со сцены последней.

Появился Караванов.

— Поздравляю!

Он сжал ее голову ладонями и поцеловал. Сегодня разрешалось. Юлинька вдруг смутилась — поцелуй получился не такой, как со всеми.

Глаза Караванова захмелели.

— Милая вы моя! — говорил он, целуя руки ее. — Люблю я вас! Я счастлив, что вы живете на земле! Я счастлив, что играл с вами!

— Нет, это я счастлива! — шептала Юлинька. По всему телу, с головы до ног, прокатился жар. — Это я счастливая! Это я счастливая! — все шептала она, не слыша себя. Она испытывала наслаждение оттого, что он рядом, от запаха его табака.

Скавронский, Полибин, Воевода ходили по артистическим уборным. Незанятые в спектакле актеры пришли из зала и тоже поздравляли. Стоял веселый шум, толкотня. Актеры срывали усики, мазали вазелином лицо. Одевальщицы охапками уносили матросские костюмы.

К Юлиньке ворвались Касаткин и Алеша, хотели поднять, качнуть, но она вытянула перед собой руки, а потом закрыла пылающее лицо ладонями.

— Что с тобой? — забеспокоился Алеша.

— Пустяки. Устала, — проговорила она, не открывая лица и чувствуя, что губы ее распухли от поцелуев. Даже в щелки меж пальцев видно было, как сияли ее глаза.

Стук сердца

Когда шли домой, улицы были уже пустыми. Вьюга утихла, вызвездило, подмораживало. Снег хрустел звонко. Над крышами, озаренные прожекторами, шевелились флаги. Они шевелились тихонько и поэтому казались тяжелыми, бархатными. Над горсоветом вспыхивал и гас лозунг: «Да здравствует Октябрьская революция!» Буквы из лампочек загорались одна за другой, точно они неустанно бежали и бежали. Вся улица была в таких вспышках. Алые лозунги и звезды, освещенные изнутри, делали снег розовым.