Девушка с букетом
Шрифт:
А Олег Александрович шагнул следом за ней и тревожно огляделся, не понимая, зачем Варя сюда идет.
– Я – сейчас – пойду – домой, – раздельно, отчетливо, как ребенку или больному, сказала Варя, так никак и не называя Зотова. – Можно объяснить всем, что я устала – все поверят и извинят. И пожалуйста, не надо меня провожать. И не надо мне звонить. Мы больше встречаться не будем.
И, не переводя духа и не дожидаясь ответа, пошла к выходу.
На крыльце курили рыжий и девушка в бирюзовых серьгах. А вдруг Олег Александрович сейчас закатит сцену – здесь, на крыльце?! При собственных знакомых? Вдруг сорвется? Кто его знает, как он реагирует на подобные выверты?
Но Олег Александрович молча шел следом, и Варя забеспокоилась – неужели
– Конечно, у тебя был трудный день, я понимаю. Но могу же я хотя бы довезти тебя до дома? А завтра…
Варя чувствовала, что начинает дрожать, несмотря на теплый вечер. Какое завтра?! Он что, честь мундира сохраняет? Для кого? Для тех, на крыльце? Или сам себя уговаривает, что ничего не произошло? Или ее, чтобы опомнилась?
– Конечно, завтра последний выходной, тебе надо на работу, – быстро, не давая вставить ни слова, говорил Зотов. – Я об этом постоянно помнил – и вот, представь себе, забыл! Конечно, придется ехать, и одним днем тут все не решить, тебе же надо там заявление написать, потом сюда – вещи…
– Я не собираюсь ничего писать, – не своим голосом заговорила Варя. – Я не собираюсь уезжать из Переславля. Ведь можно ничего не объяснять?!
Она вскинула на Зотова глаза, и тот смешался – оттого, что вдруг она все же начнет объяснять, – и даже попятился. И Варя поняла, чего он боится услышать: что же в нем оказалось не так. Он тоже старался все делать правильно, как и она! По правилам, по науке, по готовым рецептам. По уму. И тоже ничего не вышло! Что-то не сработало, и жизненный путь, гладкий, ровный и предсказуемый – а еще лучше, со светящейся разметкой, как в Голландии! – светлый путь не открылся. Но она не виновата, что он так промахнулся с выбором! Ей самой нужен этот светлый путь, в котором нет ничего смешного, а в хотении его – ничего постыдного! Но откуда ей знать, как на него выйти? Она никогда ничего не знает! Стояла бы она здесь, как на сцене, под любопытными взглядами зрителей с крыльца, если бы знала!
Но ведь для Зотова главное – не правду услышать, а чтобы все выглядело, словно ничего не случилось, иначе самолюбие его доконает.
– Олег Александрович, – наконец твердо выговорила Варя. – У меня нет планов относительно возвращения в Белогорск. Рада была нашему знакомству. Всего хорошего.
И опешила – Зотов вытаскивал из машины шуршащий букет, правда, как-то хаотично – ничего общего с обычными широкими уверенными жестами. Но говорил как ни в чем не бывало:
– Вот, не забудь! И для картин пригодится…
– Не пригодится. – Варе не верилось – она говорила уже не сдавленным, слабеньким, незнакомым, а своим собственным голосом. Но тоже непривычным – решительным. – Спасибо. Не надо. Цветы из букета для картин не подходят.
Серебристые ветви
Варя приоткрыла окно и, впустив свежий запах дождя, облокотилась о подоконник. Может, страсти этого сумасшедшего дня сейчас улягутся? А то получается, что конца ему нет. Она уже уняла волнение быстрой ходьбой. Уже заварила и выпила чаю с мятой. Осталось только улечься спать с сознанием исполненного долга. Но облегчения как раз и нет! А она думала, стоит только разделаться с этим обременительным знакомством – и все встанет на свои места, и можно будет наконец-то отдохнуть, хоть в последний день. Выходит, объяснение с Зотовым – не самое страшное? Что же ее так гложет? Постоянное ощущение виноватости словно прилипло к Варе! Перед Зотовым, который красовался перед ней, перед папой, который выкопал этот ужасный погреб… Перед кем она еще виновата?!
И тут же ахнула, увидев, как широко распахнулись ее собственные глаза, отраженные в темном окне.
Низко сдвинутый козырек. «Может, вы еще не опоздали». – «Я сейчас…»
Боже
мой! Только сейчас в сознании отчетливо обозначилось, что нельзя было уезжать вместе с Зотовым на глазах у… Непонятно почему, но нельзя было, нельзя! Почему-то вчера то же самое – еще можно, но сегодня это уже что-то нарушило, и Варя, даже не пытаясь разобраться, только качала головой, сдавив виски ладонями. Сползла с подоконника на маленький стульчик. Тот еще, который остался от вундеркиндовского детства и служил теперь подставкой для ног. На нем можно было сидеть, только сжавшись в комочек и уперев коленки в батарею, а лоб – в подоконник.Откуда такой ужас при мысли, что она может больше никогда не встретиться с этим человеком? Которого она видела два с половиной раза и каждый раз не узнавала? С которым они начинали разговаривать так, словно этого всю жизнь и ждали – с разбегу, взахлеб, обо всем вперемешку? И каждый раз оставалось ощущение, что не договорили?
Ни плеск дождя, ни рев машин не могли помешать тому, что вдруг ей открылось – но с таким запозданием, что и смысла, наверное, уже не имело. Конечно, мир, превратившийся в волшебную колыбель, в котором одном только и стоит жить, в котором назойливые знакомые становятся такими славными, что хочется их выслушивать, и вникать в их суету, и за все прощать, мир, в котором возможно поймать утраченные смыслы, – он возник одновременно с его появлением! Он без него и невозможен, наверное! В этом мире так же сложно увидеть главное, но оно само вдруг идет навстречу – и если становится недопустим приблизительный Зотов, то тут же невозможен и приблизительный музей, и вообще все ненастоящее или изжитое.
Она могла бы просто провести в Белогорске несколько дней, поскучать во время дождя, погулять на празднике – и вернуться в привычные будни. Или выйти замуж за Каренина и считать, что крупно повезло. А вместо этого вдруг получила мир, где христиане и язычники исповедуют любовь как высшую ценность, мир, в котором хочется жить, – и отплатила за это, эх и отплатила!
А удивительный иммунитет ко всем подряд мужчинам – он взялся ниоткуда? Или это только следствие того, что ей нужен теперь единственный человек – на глазах которого она взяла и укатила с идиотским манекеном, размышляя о возможных тонких чувствах последнего…
Варя вскочила, не зная, что делать. Куда теперь бежать? Она ведь не знает, где его искать? И что она вообще о нем знает? Машину его – и то не помнит. А ведь сегодня на ней ехала! Где ее хваленая тренированная наблюдательность? А какого цвета волосы под кепкой? Кто он – блондин, брюнет? Бритый наголо? Кудрявый?
А ему надо, чтобы она опять возникла? Что-то, помимо случайных встреч, – ему это надо? Это ее жизнь, вместе с правильными планами, перевернули эти случайные встречи – а его жизнь, возможно, как ровно текла, так и дальше течет…
Ревущий ураган опять пронесся по соседней улице, даже стекла задребезжали. Варя прикрыла раму, но потом открыла снова и вслушалась. Через какое-то время машины пронеслись в обратном направлении. Их рев перестал быть фоновым и пытался ей что-то сказать, так же как в последнее время пробивались к ее сознанию обрывки воспоминаний или чьих-нибудь слов. Варя внимательно вслушалась и замерла, но буквально на секунду – потому что потом уже мчалась, все в том же своем голубом сарафане, без зонта, к двери, потом к калитке…
В голове бурлили шепоты, выкрики.
…А ты, Боярин, опять за старое? Опять тебя на трассе видели!.. Нет, я на машине никогда не бился… Все под статью загремите!.. Так, иногда, чтобы «сделать» соперника… Смотри у меня!…И настроение поднять… А если услышу, что сам за руль сел!.. Редко, но сажусь… Пора опять их погонять!.. Редко, но…
Дождь утих, но ветер размахивал мокрыми ветвями плакучих берез, словно банными вениками, то и дело окатывая частыми каплями голые Варины плечи. А она, спотыкаясь на тонких каблучках, бежала от дома точно так же, как только что – домой. Сюда, к Уважаемому Дереву. «Здесь у них как раз старт – финиш»…