Девушка в черном

— Против смерти нет лекарства, — сказала Саале и бросилась на траву, как она давеча хотела.

От теплоты земли Саале клонило в сон. Девушка пыталась всмотреться в глубину неба, но солнце светило так ярко, что глаза стали слезиться. Ничего не видя, раскинув руки и ноги, лежала она, вслушиваясь в великую тишину.

— Какая-то птица поет, — сказала Саале, не открывая глаз.

— Жаворонок, — ответила Кади.

— Откуда ты знаешь?

— Так ведь это же его голос.

Саале приподнялась, опершись на локоть. Кади тоже посмотрела туда, откуда послышалось пенье птицы. Но над пустошью снова царило великое спокойствие, даже шум моря не долетал сюда.

— А ты знаешь голоса всех птиц?

— Пожалуй.

— А кто тебя научил?

— Мать моя, кто ж еще.

— Мама?

Кади задумчиво наращивала чулок: он был сер, как овца, и даже пах овцой.

— Снова поет, — сказала Саале тихонько.

— От какой болезни умерла твоя мама? — спросила Кади.

— Я не знаю, — ответила Саале.

— А что врачи говорили?

— Врачей не звали.

— Ни разу?

Саале покачала головой.

— Но почему?

Спицы замерли в руках Кади.

— Мама не велела.

Саале лежала на молодой траве, лицом к небу. Ее черное платье притягивало солнце, а по ногам в черных чулках бегали красные муравьи.

Саале думала о смерти матери.

…В последние дни мама принимала только воду. Лицо ее стало гладким, маленьким и желтым. Поначалу в утренние часы, когда Саале была в школе, с ней сидела Альма, а вечером приходил брат Линд присмотреть за больной и поговорить с нею.

Позже Альма стала оставаться и на ночь и спала в постели Саале, чтобы находиться рядом с больной. Для Саале устроили постель в кухне, так хотела Альма и мама тоже, чтобы меньше беспокоить девочку.

Саале просыпалась по нескольку раз в ночь. Если из комнаты слышался разговор, у нее становилось легче на душе и она снова засыпала.

Тишина страшила ее. Обычно Саале просыпалась в ужасе от тишины, закладывала волосы за уши, чтобы они не мешали ей слушать, и все-таки ничего не слышала. Тогда она вставала и босиком подходила к двери. Но если и с порога комнаты ничего не было слышно, она подходила к кровати материн прислушивалась к ее дыханию.

— Это ты, Саале, — спрашивала мама из темноты. — Почему ты не спишь?

— Я пришла посмотреть, как ты, — шептала Саале.

— Босиком? — беспокоилась мама таким же тихим шепотом.

Но этого оказывалось достаточно, чтобы Альма проснулась и начала бранить Саале:

— Оставь ее в покое. Ты не даешь ей спать.

— Иди, иди, — говорила мама. Она теперь все повторяла за Альмой.

Иногда Саале ясно слыхала стоны, но стоило ей подойти, мама затихала. Однако Саале не давала себя обмануть, и в конце концов мать признавалась, как сильно сводят ее боли.

Альма не терпела таких моментов слабости и напоминала больной, что у людей, которые сетуют и жалуются, вера в спасителя слаба. Она вытирала платком пот со лба матери и смачивала ей пересохшие губы. И мама говорила:

— Ступай, Саале, ложись спать.

В промежутках между приступами боли мама, казалось, веселела и обретала надежду. Тогда она сама требовала Саале к себе, и глаза ее не были больше такими погасшими.

— Иисус поможет мне, Саале, — утверждала мама, — он мой спаситель.

И мама вспоминала притчу, как корабль должен был утонуть в озере Галилейском, но одно слово из уст Иисуса заставило шторм утихнуть.

— И мертвый Лазарь уже гнил, но Христос поднял его из могилы. Он все может, Саале.

Мама усердно повторяла то, что брат Линд говорил ей накануне вечером. Но когда боли возвращались и мама жаловалась на них и стонала, Альма пыталась унять ее:

— Милая Меланья, я хочу напомнить тебе, что наш спаситель носил терновый венец. Почему же ты хочешь от этого мира роз без шипов?

Дни проходили, не принося улучшения. Мама высохла и стала такой маленькой, что Саале без слез не могла на нее смотреть.

Саале хотела бросить школу, по против этого возражали Альма и брат Линд, и мама желала, чтобы Саале делала все так, как они советуют по доброте сердечной.

На уроках Саале не слыхала, что проходили в классе, не думала она в это время и о матери. Девочка была очень утомлена, она устала бояться, сомневаться и вслушиваться в тишину. По дороге из школы домой Саале снова от всей души жалобно просила у господа божьей милости, от этого ей становилось легче, и, входя в комнату, она верила в чудо.

Маме всегда становилось лучше, когда брат Линд приходил побеседовать с нею. И всякий раз при звуке открываемой двери больная спрашивала, не Мервальд ли пришел.

Брат Линд приглаживал рукой свои волнистые густые волосы и, прежде чем сесть на стул рядом с постелью, некоторое время стоя изучал больную. Он подавлял в себе чувство отвращения, которое вызывал запах умирающего тела, и спрашивал снисходительно:

— Как дела?

— Мне уже недолго осталось…

Брат Линд клал руку на руку больной и утешал ее:

— Каждый день приближает нас всех к могиле, сестра. Все мы в этом мире только странники и снова обратимся в прах. Для каждого настанет час, когда господь призовет его к себе.

— Мне ведь только сорок шесть, — говорила больная.

— Вот видишь, — улыбался брат Линд, — а Христос жил на земле всего тридцать три года.

Однажды ночью у матери были очень сильные боли. Саале так перепугалась, что Альме пришлось отпаивать ее сахарной водой.

— Успокойся, — говорила она, — господь только испытывает ее веру.

Саале хотела сбегать за врачом, но мама воспротивилась. Она уже раньше советовалась на этот счет с братом Линдом, и он не одобрил намерения пригласить врача.

— Милости у властей предержащих просит преступник, а тебе, сестра Меланья, следует уповать на бога.

Когда Саале еще ребенком болела, мама и тогда не звала доктора, а надеялась на милость божью. Она могла целыми ночами держать Саале на руках. И всякий раз бог прислушивался к ее молитвам, словно рукой снимал с ребенка жар и возвращал здоровье.