Дезертир

– Месяц прошел. Даже больше.

Больше месяца? Ничего себе... Наверное, сейчас февральские календы, а то и ноны. Праздник Конкордии, богини согласия. Ровно год назад в это самое время легионы марианцев грузились на корабли в Брундизии. Год прошел. Сколько всего случилось за этот год, в голове не укладывается. И как все печально закончилось...

А, собственно, как? Что же там произошло, на той дороге? Память неохотно подсовывала обрывки образов, которые плохо складывались в цельную картину. Отряд Севера столкнулся с ауксиллариями Остория и варварами, которые убили Марка Аттия. Определенно, варвары там были, не Осторий же убил римского центуриона. И гастрафет Квинту не привиделся. Или привиделся? Может быть, все эти воспоминания – порождение бреда и на самом деле все было совсем не так?

Нет. Если думать такое, то просто расколется голова. Все было на самом деле. Бой на ночной дороге, погоня через метель, падение в овраг. Чем больше Квинт вспоминал деталей, тем сильнее утверждался в мысли, что там, на дороге он угодил в капкан, который, похоже, поставили вовсе не на него, а на другого зверя. Осторий устроил засаду варварам или наоборот? Первые всадники в колонне определенно были фракийцами.

Да какая разница? Человек, убивший Марка, мертв, и теперь Севера волновал один единственный вопрос – уцелел ли в том бою Осторий? Убийца Луция Барбата.

Да, единственный вопрос, все верно. Квинт сразу решил, что к сулланцам не вернется. Вот если бы уцелел Луций, с которым он сдружился за эти несколько месяцев...

В центурии Севера оставалось еще несколько ребят из злополучного посольства. Тит Милон, который спас ему жизнь при Лекте. Должок остался. Какое-то время Квинт колебался, раздумывая, не будет ли то, что он задумал, предательством. Однако все же убедил себя (не без труда), что Лапе и остальным, если они еще живы, лучше и дальше служить в сулланских легионах без товарища, у которого над головой Дамокловым мечом висит клеймо близости к Фимбрии и Серторию. К врагам. Сулланцы всегда будут смотреть в его сторону подозрительно и при всяком удобном случае постараются избавиться, как пытался Луций Лукулл. К рядовым солдатам отношение куда проще.

Нет, он не вернется. Сулланцы плюнут ему в спину обвинением – предатель, дезертир, но его совесть чиста. Он не предавал своих.

Не предавал, Квинт? Вернешься под знамена Сертория? А Сулла развяжет гражданскую войну и тебе запросто выпадет возможность скрестить меч с тем же Лапой. Вернуть должок. Как тебе такое?

Квинт сжал зубы, потер пальцами виски.

Не выбраться тебе, Квинт Север, из нужника, не перемазавшись в дерьме. Давай, расскажи сам себе, что, мол, еще бабушка надвое сказала, какая судьба кому выпадет. Не предавал...

Разболелась голова и Квинт попытался подумать о чем-нибудь более приятном. Не получилось. Он продолжал размышлять над создавшимся положением, прикидывать варианты своих действий, когда встанет на ноги. Он уже не сомневался, что худшее позади, и скоро пойдет на поправку.

"Нужно добраться до Диррахия, там наши помогут вернуться в Италию".

Год назад в этом важнейшем городе заправляли марианцы. Насколько Северу было известно, Сулла еще не прибрал его к рукам. Более того, в начале января в Диррахий прибыл новый наместник Иллирии, пропретор Сципион Азиатик, тот самый, который гонял скордисков. Убежденный противник Суллы и один из военачальников марианской партии. Правда, о его назначении Квинт еще не знал.

Диррахий недалеко. Нужно дня три идти на юг до Гераклеи и Эгнатиевой дороги. А по ней легионы марианцев топали между этими двумя городами семь дней.

То есть, всего дней десять и он будет среди своих. Правда, для этого надо еще встать на ноги.

Эти рассуждения придали Квинту сил, и когда Ольха помогала ему приподняться в постели, чтобы поесть, он довольно бодро ерзал, помогая ей и демонстрируя, что поправляется.

Девушка подложила ему за спину свернутую медвежью шкуру. И откуда она у нее? Не сама же на косолапого ходила. Квинт встречал женщин, которые были способны голыми руками оторвать хобот "луканской корове" [105] , но Ольха с виду девчонка совсем. Должен быть тут мужчина, но на глаза почему-то не показывается.

105

Во время войн Рима с эпирским царем Пирром, последний применил невиданное римлянами оружие – боевых слонов. Первая битва с их участием произошла в Лукании, возле города Гераклея.

Девушка накинула на грудь центуриона тряпицу и сунула в руки горячий горшок.

– Зетрайя, – сказала она и тут же повторила по-гречески, – хитра, горшок.

Квинт кивнул. Ольха выловила деревянной ложкой кусок мяса.

– Гентон. Мясо, – с этими словами она сунула ложку Северу в рот.

Он попытался протестовать.

– Я сам.

– Сам, – передразнила Ольха, и повторила уже не раз слышанное им присловье, – си кенквос.

– Что это значит?

– Как ребенок.

Пока Квинт жевал, девушка скрестила руки над головой и сказала:

– Брентас. Олень.

– Ты сама его добыла? – спросил Квинт.

Ольха кивнула и сунула ему в рот вторую ложку.

Так и пошло. Девушка учила его своему языку, а он подсказывал ей греческие слова, которые она не могла вспомнить. Квинт удивлялся, откуда она вообще знает койне [106] . Ближники тарабоста Девнета, бывшего владельца Браддавы, говорили по-эллински, но землепашцы-коматы, с которыми Квинту довелось общаться, такими познаниями не отличались. Откуда так хорошо знает этот язык девушка, живущая в глуши, вдали от людей? Он спрашивал ее об этом, но она отмалчивалась.

106

Койне (греч.) – "общий". Язык, возникший, как сплав четырех основных диалектов греческого во времена Александра Македонского и впоследствии окончательно оформившийся на эллинистическом пространстве. Иногда назывался "александрийским диалектом".

Квинт совсем упустил из виду, что даже не назвал Ольхе свое имя, но это ее, похоже, нисколько не смущало. Звать Квинта не приходилось, он все еще не мог ходить и пролеживал бока, а учитывая собственную замкнутость девушки, неудивительно, что она не просила от него того, чем не собиралась делиться сама.

В один из дней он поинтересовался, не искал ли его кто-нибудь. Она ответила отрицательно.

– Неужели у тебя тут вообще люди не появляется?

Ольха заметно напряглась, ответила по своему обыкновению уклончиво.

– Может и появляется...

Прошло несколько дней. Квинт почувствовал себя лучше и попытался встать с постели. Ноги слушались плохо. Ольха периодически ворочала его, чтобы не было пролежней, но мышцы все равно ослабли и затекли неимоверно. Он заново учился ходить. По паре шажков по комнате. Ольха притащила ему пару палок и Квинт соорудил себе костыли.

Та одежда, в которой Ольха нашла его, была вся изодрана и перепачкана кровью. Девушка не стала чинить ее и стирать. Сожгла. А Квинту выдала другую. Мужскую рубаху, штаны, безрукавку из волчьей шкуры. Когда он спросил, чье это, лишь покачала головой – одевай, мол, без разговоров.

За несколько дней до наступления Нового года [107] центурион, наконец-то, выполз из дома. И сразу замер, как громом пораженный звуками и запахами весны. Свежий ветерок обдувал изможденное лицо, слух ласкала капель, возвещающая о бегстве зимы. Пели птицы. В ослепительно синем безоблачном небе сиял солнечный диск, слепил привыкшие к полумраку глаза. Квинт прищурился, блаженно улыбаясь, подставил лицо солнцу и задышал полной грудью.

На поляне возле дома снега почти не было, остались лишь несколько нерастаявших островков в тени разлапистых елей.

107

Новый год у римлян до реформы Цезаря начинался 1 марта.