Дикая сердцем

– Вам двоим стоит как-нибудь выпить.

Будет неплохо, если у Джоны появится местный друг мужского пола, и поскорее. Казалось, в Бангоре его знали и любили все, однако мой отец и Макс были единственными парнями, с которыми Джона общался вне работы. Теперь папы нет, а Макс вернулся в Портленд и занимается своим сыном Тором.

Джона что-то ворчит в ответ.

Я провожу кончиком пальца по одному из датчиков на панели, и палец сразу же покрывается толстым слоем пыли. Когда самолет будет готов к полету, его нужно хорошенько отмыть.

И тут меня осеняет.

– Нам нужно дать ей имя! – кричу я.

Сначала это была традиция моего деда, а потом и отца. Теперь мы тоже должны ее перенять. Поверить не могу, что я не подумала об этом раньше.

Джона, уже завершивший свои проверки и наполовину торчащий из Вероники, задерживается, чтобы достать что-то внутри нее. Затем он спрыгивает из самолета на землю с тяжелым стуком ботинок. В одной руке он сжимает смятый коричневый бумажный пакет, а в другой – предмет, завернутый в газеты.

– Я уже дал.

– Правда? – Меня пронзает неожиданный укол разочарования. – Как ты мог дать ей название без…

– Рен. Я назвал его Рен. – Джона приближается к самолету и проводит рукой по фюзеляжу. – Это он.

– О! – Я закусываю губу, когда вместе с пузырьком эмоций у меня вырывается улыбка. – Это хорошее имя.

– Ага. Я тоже так подумал.

Однако голубые глаза Джоны печальны. Это еще раз напоминает мне, что я не единственная, кто потерял моего отца и все еще скорбит по нему.

– Поможешь мне спуститься?

Здесь слишком высоко, чтобы спрыгнуть с самолета на его поплавки или прицеп. Джона вытягивает руки и открывает мне свои объятия.

Я тянусь к нему и, обхватив его шею руками, позволяю себе соскользнуть вниз, зная, что он выдержит мой вес.

Он кряхтит, но едва сдвигается с места и ставит меня на пол, придерживая рукой мою спину. В процессе я украдкой целую его губы.

– Вот. – Он протягивает мне предмет странной формы, завернутый в газетную бумагу и перевязанный шпагатом. – Это подарок на новоселье от Этель.

– Этель? Когда ты с ней виделся?

– Сегодня.

Я нахмуриваю брови.

– Что она делала в Крукед-Крик?

– Я остановился в ее деревне по дороге домой. Хотел посмотреть, как они пережили зиму.

– Какого черта, Джона!

Этель и ее семья живут и занимаются промыслом в деревне вверх по течению реки Кускоквим. Я не знаю, как далеко находится эта деревня от Бангора, но точно знаю, что не рядом с Крукед-Крик.

– Ты помнишь про маршрут?

Он прилетел домой на полчаса позже, чем ожидалось, но я была так отвлечена всей этой ситуацией с псом Роя, что не придала этому значения.

– Я здесь, и со мной все в порядке, так ведь? Да ладно тебе, расслабься.

Мое раздражение мгновенно накаляется.

– Не говори мне расслабиться!

Ненавижу, когда мне говорят расслабиться. Джона смотрит на меня секунду, а потом выпячивает подбородок.

– Открой.

Я вздыхаю.

– Этот разговор еще не закончен.

Но я слишком устала и голодна, чтобы спорить с ним. Я начинаю дергать шпагат, перетягивающий упаковку.

– Как она? Все еще угрожает отрубить конечности своему сыну?

Джона усмехается.

– У него до сих пор две руки. Пока что.

– А как ее внук?

Воспоминание о мальчике, который на сегодняшний день жив только благодаря храбрости или безумию Джоны – в зависимости от того, с кем ты разговариваешь, – вызывает у меня широкую улыбку и мгновенно испаряет раздражение.

– Он огромен и носится повсюду.

– Наверное, все из-за мускусных крыс, которыми его кормит бабушка. Что это такое? – Я прорываю слой газетной бумаги и обнаруживаю под ним еще один.

Это что-то твердое, это я могу сказать точно.

И, надеюсь, не что-то отвратительное. У этой женщины странное чувство юмора.

Джона достает из коричневого пакета длинную коричневую полоску вяленого мяса и протягивает ее мне.

Я качаю головой. Я уже на собственном опыте узнала, что это не говядина.

– Значит, не так уж ты и голодна, – дразнится он, отрывая кусок зубами.

– Никаких поцелуев, пока ты не почистишь зубы.

Я разворачиваю последнюю обертку и обнаруживаю внутри статуэтку. Мне требуется минута, чтобы повертеть подарок в руках и, рассмотрев со всех сторон, различить двух свернувшихся птиц.

– Вау. Это сделано вручную? – спрашиваю я, проводя большим пальцем по поверхности. Гладкая.

– Ага. Этель вырезала ее всю зиму, – говорит Джона, жуя. – Это бивень.

– Слоновий? – Я чувствую, как на моем лице появляется ужас.

– Моржовый, – поправляет Джона. – Коренным жителям Аляски разрешено охотиться на них. И не волнуйся, все до последней части этого животного были использованы, чтобы семья Этель пережила зиму.

– Не сомневаюсь.

Я изучаю птиц. Их форма доведена до совершенства.

– Ворон и его жена-гусыня.

Я мягко улыбаюсь, когда поднимаю птиц выше, чтобы мы оба могли полюбоваться.

Джона мотает головой.

– Эта женщина любит свои истории.

– Эту она рассказала неправильно.

Я – не жена-гусыня Джоны. А может, и так, но я – жена-гусыня, которая дожила до весенней оттепели и намерена остаться вместе со своим вороном.

– Они прекрасны.

И я уже знаю, куда поставлю их – на верхнюю полку антикварного шкафа, который я заказала на прошлой неделе. И о котором Джона еще не знает.

Но взгляд Джоны устремлен не на статуэтку. Он устремлен на меня, и его лицо – мрачная маска. Мой желудок сжимается.

– Что-то случилось?

Судя по этому взгляду, что-то определенно произошло.

– Я не знаю, как сказать тебе это, Калла, но… – Он колеблется несколько секунд, достаточно долго, чтобы мое беспокойство усилилось. – Тебе действительно нужно принять душ. Никогда не видел тебя настолько грязной. – И его лицо расплывается в ухмылке.