Дикие

– Что поделать, - Горбунья вздохнула.
– Девочка - непростая, с характером.

– Еще каким! С меня семь потов сошло.

– Так и должно быть при хорошем внушении. Ты ведь не просто усыпляешь, ты подавляешь чужую волю, а на это тратится огромная энергия.
– Старуха пристально вгляделась в лицо Атамана.
– Как ты себя чувствуешь?

– Да вроде неплохо, хотя… - бандит погладил собственную макушку.
– Затылок, малость, гудит. И вот здесь какая-то тупая боль, словно кто поленом приложил.

– И это тоже бывает. Неверно расходуешь силы… - Горбунья продолжала внимательно следить за Атаманом. Нет, она ничуть не обманывала себя. Кажется, этот дикарь действительно поверил в сегодняшний гипноз. Возможно, позднее что-нибудь и заподозрит, но пока за пленников можно было не тревожиться. По мере своих сил старуха постаралась внушить бандиту, что никакой особой опасности они не представляют и все слова разошедшейся Мариночки являют собой пустую браваду.

– Признайся, ты ведь мне помогала?

– Лишь самую малость.
– Горбунья заставила себя улыбнуться.
– Пожалела твою бедную голову.

– А скажи, - полковник хитровато прищурился, - может, зря мы их отпустили?

– О чем ты?

– А ты не понимаешь?
– он ухмыльнулся.
– Девицы-то - вон какие спелые. Можно было потолковать с ними и на другие темы. Уверен, ты сумела бы заставить их полюбить меня.

– Тебе мало городских путан?

– Ты плохо меня знаешь, Горбунья. Я не дружу с шалавами. Мне хочется, чтобы женщины меня действительно любили. А ты могла бы их заставить.

– Если бы это было возможно, я бы прежде всего начала с тебя.

– Не понял?

– А что тут понимать? Заставила бы тебя полюбить всех людей на земле - и в первую очередь мою сестру.

– Причем тут твоя сестра?

– Ты давно обещал отпустить ее на волю.

– Конечно же, отпущу! Справлюсь с главным делом и отпущу. Давно бы дал ей волю, но ты же понимаешь, без ваших талантов мне придется туго. Вот если бы я сам выучился искусству гипноза…

– Ты уже почти овладел им.

– Почти - не считается!
– полковник шутливо погрозил Горбунье пальцем.
– Я должен стать таким же сильным, как ты.

– Таким же сильным ты никогда не станешь. Это врожденное.
– Старуха насупилась.
– Твой удел - обычный рядовой гипноз.

– Ладно, ладно, раскудахталась!… - полковник, фыркнув, поднялся с места.
– Но с пленными я все-таки пообщаюсь. Уж коли они сумели грохнуть такого парня, как Финн, значит, чего-то эти ребята стоят.

– Ты собираешься пообщаться с ними прямо сейчас?

– Да нет, сейчас не буду, устал очень. Да и в сон клонит.
– Полковник, не удержавшись, зевнул, смущенно прикрыл рот ладонью.
– То ли воздух здесь такой особенный, то ли еще что… Уже не первый раз замечаю: как приеду сюда, тут же спать хочется.

– А как же иначе! Лес - это тебе не город.
– С готовностью забормотала старуха.
– Кроме того, ты отдал много энергии, тебе надо отдохнуть. Вот и ложись…

Голос старухи звучал вполне обыденно, однако сказанное подействовало на полковника магическим образом. Заторможено приблизившись к кушетке, он кое-как стянул с себя десантную обувку, расслабленно прилег на одеяло.

– Завтра в семь, - пробормотал он.
– И позови кого-нибудь из ребят, пусть здесь побудут…

– Спи, спи, касатик. Все сделаю, как надо.

Но полковник уже спал и ничего не слышал. Не разбудил его даже скрип отворяемой двери. Старуха выходила из дома. Ей предстояло еще много дел.

***

В старости бессонница - обычное дело, а потому к Горбунье, меряющей деревню старческим неторопливым шагом, часовые давно привыкли. Говоря иными словами, старуха перестала быть здешней достопримечательностью, превратившись в одну из обыденных деталей Облучка. Вот и на этот раз никто не обратил на бредущую Горбунью никакого внимания. Ни Лиза с Аглаей, развешивающие в соседнем дворе белье, ни вышедший покурить на крыльцо Лесник. Не заметили они и пластикового пакета в ее руках. Между тем, пакет отнюдь не пустовал. Перед самым своим выходом старуха достала из печного зева закопченный чугунок и переложила из него в пакет остро пахнущие куски мяса. То есть, травить она никого не собиралась, но мясо было не совсем обычным, подслащенное быстродействующим снотворным.

Западная удаленная часть деревни Горбунью не слишком беспокоила, и она сразу повернула в сторону северной околицы - туда, где как раз и располагалась подземная темница с узниками. Кое-какие меры она уже успела предпринять, но дневная уловка могла и не сработать, а тогда ей снова пришлось бы прибегнуть к своим экстраординарным способностям. Впрочем, придумывать ничего не пришлось, - уловка старухи сработала, и карты, подброшенные двум скучающим в беседке охранникам, конечно, уже пошли в дело. Кстати, и подбросить их было довольно несложно. Старуха попросту предложила сторожам погадать, а, погадав, оставила колоду на столе. Словно бы невзначай и по собственному беспамятству. Между тем, подарок был более чем щедрым, поскольку игральные карты изымались у лесных братьев безо всякой жалости - наравне с наркотой и самопальным алкоголем. Но что не положено рядовым братьям, конечно, разрешалось Горбунье, и вопреки запрету Атамана лесные хлопчики тут же начали резаться в очко. Играли на деньги со шмотками, и видно было, как разазартившийся Хван мало-помалу раздевает менее опытного Шнурка. Играли при свете ночного огарка, нещадно смоля дешевыми сигаретами.

Прислушавшись к разговору сторожей, старуха чуть задержалась, но после минутного раздумья решила игроков не трогать. А вот вольер с псами она на этот раз посетила, и первым к ней, конечно же, подбежал грудастый Волк. Уже на протяжении месяца Горбунья в тайне от Лесника подкармливала свору, и потому собаки прекрасно знали старуху. Уже сейчас они оживленно поскуливали, трепетно накручивая хвостами и нетерпеливо покусывая ее за ноги. Стараясь, чтобы каждому досталось по куску, Горбунья в несколько минут разбросала мясо. Пакет, скомкав, сунула в нагрудный карманчик, некоторое время постояла возле ограды, следя за тем, как вялость постепенно одолевает четвероногих и как один за другим они плюхаются на пыльную землю. Снотворное варила сама Горбунья, а потому знала, что средство это достаточно сильное. Слабый организм оно могло, пожалуй, и убить, но слабых среди этих полудиких псов не водилось. Потому и могли эти лихие песики сорвать задуманный побег, и, вываривая нарубленное мясо в терпком отваре, старуха не скупилась на травки. Зато теперь, воочию наблюдая результаты своего труда, она могла вздохнуть полной грудью, - обитатели вольера пребывали в объятиях Морфея, не видя ничего и не слыша.

Вновь двинувшись в путь, она приблизилась к решетке узников, бросила в яму неприметный камушек.

– Псы спят, - шепнула она.
– Можно уходить…

Больше возле темницы задерживаться Горбунья не стала. Будучи колдуньей с полувековым стажем, старуха твердо верила в предначертания судьбы. Можно исходить криком, можно сбивать в кровь кулаки и рвать сухожилия, но общий курс корабля, именуемого жизнью, скорректировать чаще всего невозможно. Казалось бы - какие могучие столпы стояли на пути революции, а все равно пришла новая власть и смела всех одним скопом - от жесткого Столыпина с многомудрым Витте до того же шального Распутина. Потому что подобно атомным взрывам в Японии победа революции в России тоже была предначертана свыше. Как было предначертано и бесноватому фюреру довести Германию до полного разгрома в сорок пятом. Иначе как объяснить те четыре десятка покушений, закончившиеся полным крахом?… Словом, судьба - это аргумент, с которым не поспоришь. Ни торопить ее, ни тормозить лучше даже не пытаться. Иначе раздавит гигантским катком и, не заметив, покатит себе дальше. Именно по этой причине старуха двинулась прямиком домой, о судьбе узников более не тревожась. Коли суждено им выбраться - значит, выберутся. А нет, значит, нет. Все, что от зависело от Горбуньи, она уже сделала.

Впрочем, если бы старуха задержалась возле зловонной ямы чуть дольше, она сумела бы убедиться, что судьба ей явно благоприятствует. Сначала сквозь решетку просунулась мускулистая рука Зимина, а после звякнул нашаренный Стасом замок. Опытные пальцы ввели в скважину ключ, дважды провернули. А еще чуть погодя решетчатая крышка бесшумно поднялась над сырой темницей. Наружу высунулась голова Гринева, а после и сам он выбрался на свет божий, а точнее - во тьму божью, поскольку землю по-прежнему освещали лишь месяц да редкие звезды.