Димитрий

Красный кардинал кивнул регенту. Старичок махнул малою палкой. Дети красиво и пронзительно затянули «Veni, Creator». Папские монашки и иноки в рясах, вошедшие еще с кардиналом, присоединились к отрокам. Пение выходило гладкое, только, скорее, пугало русского посла и его товарищей. Едкой сыростью чужая праздничность проникала до костей. Ничего не было понятно. Слова трещат угловатые, как монашек одежа. Шипят, черти. Не токма глаза с надсады слезились, слух не вникал, о чем речь. Самого русского духа не витало. Все чужое.

Гляди: поляки припали на колена. Даже король спустился с седалища, пал на одно. Московиты не сподабливались, не ихней веры. Стояли над королем. Опустившаяся Марина тянула Власьева. Он не подавался. Невеста огрызнулась взором. Поляки бормотали, молились. «Amen», как часы пробили. Загромыхали, вставая. Хор остался сговора свидетелем.

Славный красноречием литовский канцлер Лев Сапега сказал длинную речь, потом – пан Лечинский, наконец – кардинал. Говорили утомительно долго. Нашим переводили. Им было мучение вникать: воду толкли заграничной учтивостью. Когда кончится? Власьев вздрогнул от вопроса. прозвучавшего на чистейшем русском языке:

– Не обручен ли царь Димитрий с другою невестой?

– А мне как знать?! – простодушно вырвалось у посла. – У меня ничего такого в наказе нет.

Скомкано засмеялись и начали меняться перстнями. Товарищ по посольству подал Власьеву ящик. Власьев достал перстень с крупным алмазом, накуксившись. отдал попу – кардиналу. И застеснялся голой рукой взять, тем более позволить надеть перстень от Марины. Та кусала губы на варварство. Кардинал выступил посредником. Надев обоим переданные ему перстни. Власьева поразила: невесте перстень одели на левую руку, как разведенной. Кончилось.

Позвали за стол в дом Сандомирского воеводы. Марина сидела рядом с королем, названным посаженным отцом. Принимала благословение будущей матери, царицы-инокини Марфы – икону святой Троицы в драгоценном окладе. Невеста взяла икону, да не поцеловала, как требовалось. Далее жених дарил: перо из рубинов, дабы письма ему писать; чашу гиацинтовую для пития; золотой корабль, осыпанный бесценными каменьями, чтобы на Русь плыть; золотого быка, пеликана и павлина; удивительные часы с флейтами и трубами; в мешках три пуда речного жемчуга; шестнадцать сороков редких дымчатых и серебряных соболей; кипы бархатов, парчи, штофов, атласов. Вносимое клали в угол. Запах меха и тканей распространялся по зале, создавая ощущение, что сидели в складе.

Растроганное сердце Власьева не выдержало. Он пал перед Сигизмундом лбом об пол: «Помилуй, владыка, не смею более представлять государя нашего Димитрия Иоанновича!». Власьев плакал, наотрез отказываясь сесть по левую руку от Марины. Чураясь голых, обсыпанных пудрой плеч, мушек на щеке и лбу, арендованных отцом брильянтов на шее, самого ее бабского знойного запаха. Власьева подняли, под локотки держали. Сигизмунд награждал посла милостивой улыбкой. Поднимал цену Марины, именуя ее вольной дворянкой государства вольного, словно сей титул из королевских уст равнялся золоту, серебру, соболям, жемчугу, заполнившему комнату, что тесно стало сидеть, самому престолу российскому. Сигизмунд чаял верности Димитрия в сговоренном браке, уверял в искреннем расположении к жениху, который, без сомнения, не выкажет неблагодарности за услуги, оказанные ему Польским королевством. Провозгласили тост за счастье и процветание России.

Отодвинули столы. Ступая на цыпочка, вошел оркестр. Музыканты одеты в зеленые с белым кафтаны. У всех на головах седые ровные волосья. Тряхнут парики – мука сыпется. Взыграли на невиданных балалайках с тонкими шеями. Водили поперек тростинками. Некоторые балды и в ноги упертые стояли. Звук от тех низкий. Свистели в дудки. Производили шум радостный. Под него – танцевать. Король плясал с сестрой и Мариной. Власьеву предложили с ней. Он устыдился. Не умел польские кадрили выводить. Глядеть на царицу Марину боялся. Множество польских баб было на том пиру. Разодеты павлинами. На щеки для привлекательности черных мух понасажали. Набелены и нарумянены, как наши, до безобразия. Нравы свободные: любую бери. Ходи кругами, тискай под музыку. Подобное лишь Иоанн Васильевич позволял с московскими блядями гулящими или в разнос пошедшими, зуда женского не сдержавшими. Иоанна Васильевича осуждали, а у них король, как пример давал. Домашнее упоенье пороком тут напрочь отсутствовало.

Музыка оборвалась. Марина сникла к ногам Сигизмунда. Слезно благодарила короля за покровительство, рыдала: в Москву ехать не хотела. Смешенья девичьих чувств Власьев не понял. Он осуждал: ему в ногах поваляться не в грех, посол, а она – царица.

Король ласково приподнял Марину с колен. Она помогала ему, сама вставая.

– Чудесно возвышенная Богом Марина, никогда не забывай, чем ты обязана стране своего рождения и воспитания, где оставляешь любящих ближних, где нашло тебя счастье необыкновенное. Питай в супруге дружество, к нам - благодарность за сделанное для него мною и твоим отцом. Имей страх Божий в сердце, чти родителей и не изменяй польским обычаям. Я стану тебе названным отцом.

Король снял шляпу, перекрестил Марину и велел отцу Юрию сопровождать дочь в Россию. Власьев подметил, что король чересчур часто говорил про счастье Марины, будто завидовал. Второе: на материальные дары жениха поляки отвечали духовным: громкими титулами и зрелищами, кои существуют не долее их показа. Третье: тесть и родня его чуть из штанов не выпрыгивали от успеха. «Ой, не пара Марина ему!» - смекал Власьев про Димитрия.

Власьев еще задержался в Кракове, чтобы присутствовать на бракосочетании короля с австрийской эрцгерцогинею. Вдовец Сигизмунд женился вторично.

Вперед послов в Москву отослали перстень невесты и живописное ее изображение. Власьев выехал в Слоним 8 декабря. Остановился на границе, ожидая поезда невесты. Она не ехала. Марину шокировало поведение Власьева и иже с ним… Если таковы все русские, гадко. Жизнь отчего-то казалась разбитой. Хоть как-то развлекаясь, девушка бесконечно подгоняла московские шубы да нанизывала жемчуг для придуманного колье.

Суд, составленный из представителей разных сословий, разбирал дело Василия Шуйского и его братьев. Купец Конев и несколько торговых людей показали, что заговорщики хотели вооружить против Димитрия народ, свергнуть как польского наемника. Вменялась клевета о скором разорении церквей, насильственном перекрещении народа в римскую веру. Димитрий – Гришка Отрепьев. Ходящие повсюду с царем иностранцы оскверняют Кремль и соборы, и так далее.

Утверждают: Шуйского пытали. Он не выдал никого. Его присудили к смерти, братьев – к высылке из Москвы. Василия поставили на возвышение Лобного места. Воткнутая секира торчала обок от плахи. Порядок наблюдали стрельцы и конные казаки. Меж зубцов стен и из окон башен глядели воины Кремлевского полка. Все казалось несокрушимым. Зрелище показательной казни возвращало к Иоанну.

Петр Басманов зачитал стекшемуся с торговых рядов народу царскую бумагу:

– Великий боярин князь Василий Иванович Шуйский изменил мне, законному государю вашему Димитрию Иоанновичу. Коварствовал, злословил. Ссорил меня с вами, добрыми подданными. Называл лжецарем, хотел свергнуть с престола. За то осужден на казнь. Да умрет за измену и вероломство!

Под треск барабана, опять заграничный образец. С Василия сорвали кафтан и рубаху. Тщедушный с некрасиво выпятившимся животом, поверх которого сверкал золотой крест и ладанка, Шуйский стоял перед толпой, готовый к смерти. Тонким срывающимся голосом Василий воскликнул:

– Братья, умираю за истину, за веру христианскую, за вас!

Но вот из Константиново - Еленинских Кремлевских ворот показался всадник. То был чиновник, привезший помилование.

Народ был разочарован. Позже внешне смиренный, внутри неумолимый Василий скажет, что его простил не Димитрий, уговорившая, мягкая сердцем царица-инокиня Марфа Нагая.