Димитрий

– Ну, извини, - буркнул тогда Димитрий. – Бляди на Руси – присказка. Вот вместо имени и блядь.

Не по честному договору с Юрием, не по обязательствам Сигизмунду, а слегка по любви и на цивилизации женился Димитрий.

В ту же ночь Марина приняла православие. Крестными выступили православные паны Вишневецкие. Крестил патриарх Игнатий. Действо свершилось в тесном дворце Димитрия, куда невесту из Вознесенского монастыря привезли на колеснице при свете двухсот факелов, отроками в белых одеждах по бокам несомыми.

Утром совершилось обручение. И в тот же день, в четверг, накануне Страстной пятницы и Святого воскресения, заключили брак, что было не по правилу, так как брачная ночь выпадала на ночь мучений Христовых.

В Грановитую палату невесту вводили княгиня Мстиславская и воевода Сандомирский. Присутствовали ближайшие Мнишеки и назначенные свадебными чиновниками князь Василий Шуйский – свадебный тысяцкий, дружки: брат Василия Дмитрий и Григорий Нагой, дядя царя. Были свахи из нескольких бояр.

Марина выступала в красном русском сарафане, усыпанном алмазами, яхонтами и жемчугом, с широкими прорезанными рукавами. На голове ее сиял венец. Димитрий был в красной ферязи, обсыпанной драгоценными каменьями.

Царский духовник, по обыкновению - Благовещенский протоирей, читал молитвы. Дружки резали караваи, начиненные сырами, разносили дорогим гостям на ширинках.

Шли в Грановитую палату, где ожидала Дума, знатные ляхи и послы. Там стояли два престола, на которых некогда сидели Иоанн и сын его Иван. Теперь меньший предназначался Марине. Василий Шуйский выступил с земным поклоном царю и невесте:

– Наияснейшая великая государыня цесаревна Мария Юрьевна! Волею Божьей и непобедимого самодержца Цезаря и великого князя всея Руси ты избрана быть его супругою. Вступи же на свой цесарский маестат и властвуй вместе с государем над нами.

Димитрий сел. Марина села. Вельможа Михайло Нагой держал перед Мариной шапку Мономаха и диадему. Марине указали поцеловать их.

По разостланным алым сукнам и бархатам невесту с женихом повели в храм Успения. Жениха вел тесть, воевода Сандомирский. Невесту – княгиня Мстиславская. С двух сторон стояли иноземные наемники и стрельцы. Молодых предваряли свадебные чиновники и знать. Зрителей было множество. Жениха и невесту осыпали хмелем. Кидали в ноги пряники, сладости, золотую и серебряную монету. Толпа душилась, выхватывая бросаемое из-под ног. Невеста пыталась не замечать хаоса и растрат, улыбаться. Жених был сосредоточен, будто работу делал.

Нареченные сели с патриархом под балдахин на царское соборное место. Димитрий сидел на персидском золотом троне, Марина – на серебряном. Димитрий не уклонился от пышной речи. Патриарх отвечал ему. С молитвой Игнатий возложил Животворящий крест на Марину, бармы, диадему и корону. Произошла заминка: когда русские свахи снимали девичий венец, вырвали Марине волосья.

Клирошане пели многолетие царю и царице, украшенной Мономаховой цепью. Патриарх Игнатий помазал новую царицу елеем и причастил - обряд менее пышный, чем царский, но достойный восхищения. Злоречивцы осудили: прежде жены, Марина стала царицей. Бояре. Дворяне, духовенство потянулись к ее руке с обетом верности. Брезгливость Марины подверглась испытанию: руку ей целовали по-настоящему, не изображали, как было принято в Польше, где, склоняясь. прикладывались к собственному большому пальцу.

Из храма попросили выйти всех, кроме знати, высшего духовенства и напрямую к событию причастных. Димитрия и Марину венчал Благовещенский протопоп. Оставшиеся поляки глядели на то, сидя в креслах, как в театре.

Пропустив руку под руку, оба в коронах, царь и царица вышли из Успения. Василий Шуйский в золотом летнем кафтане, третьим лишним - по просьбе Марины, держал ее под правый локоток. Было час пополудни. Немедленно послали сигналы на колокольни. Малиново взыграли колокола. Выпустили белых и пегих голубей великое множество. Председатель Думы Федор Иванович Мстиславский стоял в дверях храма, сыпал на выходящих золото с большой мисы. Стрельнули двенадцатикратно пушки. Народ кинулся собирать червонцы и памятные золотые медали с изображением двуглавого орла: Димитрий и Марина глядят в разные стороны? Ликование было всеобщее, как всегда, неподдающееся холодному пониманию.

Сразу после старшие Мнишеки и многочисленные поляки, еще не присягавшие Димитрию. Подходили к Игнатию и целовали крест на верность царю и царице. Торопливо шли в Столовую палату занять обеденные места.

Молодые сидели скучные, что тяготило гостей. Марина шептала Димитрию про стольников и кравчих, почему после каждых слов добавляют они или «с» или «ста». Скороговорка обращения казалась ей тоже варварской. В общем, Марина снисходила до Димитрия. Величавое пробование сперва специальным человеком на отраву, потом царем на вкус каждого подаваемого блюда смешило. Димитрий заразился настроением жены и встал после третьей смены, что было необычно для подобных праздников.

В четыре часа дня Юрий Мнишек и Василий Шуйский уже провели молодых к брачной постели. Задернув занавесками иконы, перетряхнув лебяжью перину, Шуйский задом выпятился в сени и скоро вернулся с подносом, где свернулась накрытая рушником розовая поджаристая курица, обязательная супругам для первой совместной трапезы. Мнишек любовным взглядом огладил молодежь и прикрыл створки дверей. Не успели тысяцкий и отец отойти, как спальня приоткрылась. Женская рука со смехом швырнула им в ноги и поднос, и курицу. Шуйский с оскорбленным сожалением поглядел на заляпанные штаны и подол дорогого кафтана. Юрий хотел что-то сказать перешедшей из-под власти отца к мужу дочери, но сдержался.

В брачную майскую ночь конные наймиты следили, чтобы в Кремле не шумели. Московиты слушались, но поляки в Китае громыхали по-прежнему.

Наутро, завтракая, ожидали, что камеристки невесты вынесут гостям залитую кровью простыню царственной девственницы. Ханка вышла с замысловатым поклоном. Спросила, где подвал с испанским вином, ее туда молодые послали. Заметив раскрывшиеся окна в царской спальне, знаменитый Димитриев сводный оркестр из шестидесяти восьми музыкантов, дежуривший с рассвета, оглушающее забил в барабаны, торжествующе заиграл на трубах. Колокола заутрени подмешались в веселье праздника.

В Кремлевских палатах готовился второй пир. Подготовка застолья окрасилась очередным скандалом. Поляки знали, что по русскому обычаю Димитрий опять сядет за отдельный стол. Им это никогда не нравилось. Их выборный король сидел на равных. Ляхи требовали, чтобы и русский царь приказал унести возвышение и сдвинуть свой стол со столами остальных, оказав невиданную честь. Слыша, возмущаясь, православный клир тут же разглядел в непомерном требовании образ католических монастырских обедов.

По поручению Димитрия Власьев передал послу Олесницкому:

– Вы требуете неслыханного: у нас никому нет места за особенною царскою трапезой. Да, ваш король угощал меня, сидя за одним столом. Так встречают у вас послов. У нас такое не принято. Наш великий цезарь Димитрий выше и императора, и римского владыки, у него особая честь.

От себя ухмыляющимся полякам Власьев добавил:

– Что у вас папа, для царя попы.

Олесницкий, не возразив, поджал губы. Он решил не идти на пир. Ему поддался Мнишек. Он проводил Марину до Грановитой палаты и уехал в отведенный дом.