Димитрий

– Смерть ляхам!

Поляков вытаскивали из домов, убивали копьями, рогатками, кольями. Жен и дочерей на глазах отцов и братьев насиловали. Особо калечили бритых, нескромно одетых модников. Православные попы и дьяки, переодевшись в мирское, ходили среди кровопролития, подзадоривали не нуждавшуюся в том толпу:

– Губите ненавистников нашей веры!

– Бей! Руби! – отвечали им как «во истину воскрес!»

Мнишеки и Вишневецкие не дались легко. Не сомневаясь, что их ожидает, поляки и малороссы стреляли вместе со слугами из окон. Что ж, к их домам катили, везли пушки.

Мстиславский и Шуйский скакали из улицы в улицу, требуя прекратить грабеж и кровопролитие. Василий спас Вишневецкого, другие – Мнишеков. Польские послы Гонсевский и Олесницкий, оскорбляемые со всех сторон, ехали в гущу сражения. Им объявили именем взявшей власть Государственной Думы: Димитрий свергнут Богом и народом. Послы в безопасности. Дружба с Польшей крепка. Казнены некоторые злодеи, сопутствующие в нечестии лжемонарху.

Василий Шуйский сказал Юрию Мнишеку:

– Судьба царств зависит от Всевышнего, ничто не бывает без его определения. Сегодня свершилась воля Божия: кончилось царство бродяги. Добыча исторгнута из рук хищника. Юрий, ты – опекун и наставник. Ты привез обманщика к нам, ты возмутил мирную Россию, не достоин ли и ты казни? Радуйся: останешься жив и цел вместе с дочерью.

Мнишек наклонил голову. Его в обозе, накрытом от камней попонами, провезли в Кремль к дворцу Димитрию, где определили находиться до суда с Мариною.

Под звон колоколов в Москву продолжали стекаться слободчане. Им не досталась главная добыча, они набрасывались на предместья, часто объявляя пособниками литовцев своих, носивших литовские шнурованные кафтаны. Бояре с дворовыми дружинами разгоняли толпы. Разворачивались настоящие битвы за и против. До 11 часов вечера гремел набат, беспрерывно стреляли, пускали стрелы. Боялись пожара, но стояло безветрие. Число жертв погромов дошло до тысячи. Иноземцы умирали на камнях и соломе. Немцев не трогали. Ограбили только аугсбургских, миланских и других купцов, живших с поляками на Варварке.

Звучавшие храмы предусмотрительно закрыли, и народ торжествовал победу на улицах и стогнах. Ночью меж домов опустело. Еще стонали умирающие, расползались раненые.

Мертвые тела Димитрия и Басманова валялись на Лобном месте. Любой мог пройти туда, бить ногою, тыкать палкою и даже гадить на лицо и грудь.

В Думе шло экстренное заседание. Бояре оказались заложниками ситуации. Природного царя не было, и им оставалось выбрать царя, как делалось при ненавистном Годунове и как в антиподе – Польше. Старейшим был председатель Думы Федор Иванович. Он снимал кандидатуру, угрожая постричься в монахи, если его против воли выдвинут. Позиция его давно была известна. Вторым шел душа и руководитель победившего восстания Василий Иванович Шуйский. Третьим – Иван Васильевич Голицын. Он происходил из древнего литовского рода Гедиминов, что при антилитовском характере выступления приравнивало его шансы к нулю.

Шуйский хотел быть царем. Он произнес пространную речь, где напомнил о древности своего рода, восходящего к Андрею, младшему брату Александра Невского, о заслугах предков – верных и успешных воевод и думных бояр, умолчал об олигархах и расправах над ними в Иоанново детство. Завоевания Иоанна Грозного приписались мудрости и храбрости Шуйских. Естественно, не забыта была славная защита Пскова. Дядей – Иваном Петровичем. Достойно вели себя Шуйские при слабом Феодоре, властолюбивом Годунове.

– Мы, Шуйские, - указал Василий, - загладили годы вынужденного молчания в час смерти или спасения России. Стыжусь, что обязан жизнью великодушию Самозванца, простившего первое мое неповиновение. Так разбойник подчас милует странника. Я колебался, бежа упрека в неблагодарности, но гласы совести. Веры и отечества вооружили мою длань, когда в остальных россиянах увидел я ревность к великому подвигу. Дело наше – правое, святое. Оно потребовало крови. Но Бог благословил нас ему угодным успехом. Избыв злодея, еретика, чернокнижника, должны мы думать об избрании достойного властителя. Уже нет царского племени, но стоит Русь. В ней легко найдем сильную Рюрикову ветвь. Будем искать мужа знаменитого, в православии усердного, к нашим древним обычаям туго привязанного, неюного. Нам нужен человек, который, приняв венец и скипетр, любил не расточительную роскошь, но умеренность и правду. Не бездумно раздавал золото из казны государства, не складывал для себя и своих, но тратил на процветание народное. Знаю, такого правителя трудно найти, но русские заслуживают совершенства.

Заседание сошлось, что царя не в праве выбрать Дума постоянная, но – расширенная, Земская, «Годуновская». Однако при общем смятении, в котором находилось государства, решения нужны немедленные, направить же в верную сторону выбор народа потребует времени, что в Москве, то переварит и Россия, и вот на третий день по убийству Димитрия безальтернативно выставили в цари Василия Шуйского.

Играли литавры, били барабаны. Злопыхатели узнавали в оркестре уцелевших музыкантов Самозванца. 19 мая в восемь часов утра по современному времени на Лобное место вышел Василий Иванович в сопровождении Думы, шедшей за крестным ходом с хоругвями. Выстроили стрельцов, выехали боярские конные дружины. Поднявшись, на Лобное место, Василий поклонился стекшимся на площадь волею случая. Клевреты выкрикнули его царем. Кто-то опять заворчал, де следовало бы разослать грамоты по городам для присылки представителей, так делалось при Борисе. Ворчунов оборвали: время не терпит, надо спасать отечество! Под одобрительные крики боярской дворни и подкупленных торговцев Василия повели назад в Кремль, будто легитимно царем избранного.

Тела Димитрия и Басманова в тот же день отвезли в богоугодный дом за Серпуховскими воротами. Схоронили в общей могиле на нищенском кладбище. На следующий день в Москве ударили жестокие морозы, побившие цветы и рассады. Посчитали: то от чернокнижника. 25 мая тело Димитрия сожгли, на Серпуховском лугу зарядили пушку, приготовленную для взятия потешной крепости, и выстрелили останками непобедимого цезаря в сторону Кракова, откуда он пришел.

6

Венчание Василия Шуйского на царство совершилось в Успенском соборе 1 июня. Мономахов венец на Василия возложил новгородский митрополит. По тогдашнему городскому статусу Великий Новгород шел сразу за Москвой. Сведенный Игнатий сидел в черной рясе в келье Чудова монастыря.

Опять бросались подарками. Народ привычно славил. Колокола гудели. Знать и купцы несли царю подарки. Все, как обычно, но некоторые заметили, что в этом третьем за год воцарении было меньше пышности, или набивали оскомину обряды. Уже знали, сто отстранен дворецкий Рубец – Мосальский, ему велели ехать воеводой в Корелу (Кексгольм). Михайле Нагому запрещено именоваться конюшим, сия должность уничтожена. Великого секретаря и подскарбия Афанасия Власьева послали воеводствовать в Уфу. Михаила Салтыкова и Богдана Бельского удалили, дав первому воеводство в Ивангороде, второму – в Казани. Многих других сановников и дворян, старательно служивших Димитрию, выслали из столицы с конфискациями.

У Юрия Мнишека отобрали подаренное имение, десять тысяч рублей звонкой монеты, кареты, лошадей, упряжь, вина, сказав:

– Возвратим, что найдем твоим. Удержим достояние казны.

Мнишекам, дочери, схваченным ляхам следовало ожидать решения судьбы от короля Сигизмунда, к которому объяснить русские обстоятельства выехал посол по особым поручениям дворянин князь Григорий Волконский. Пока суд да дело, послы Олесницкий и Гонсевский удерживались в Москве стражею. Юрий Мнишек с дочерью отвозились в Ярославль. Адам Вишневецкий – в Кострому, другие поляки в Великий Ростов и Тверь. Рассудили, раз ляхи успели поступить на русскую службу, то и судить их по-русски. А там, как с королем сторгуются. В смешанных российских обстоятельствах ссориться с Польшей никто намерения не имел.