Дипломатия

Примерно так же столетием позднее обстояло дело с Вильсоном и Лигой наций. Усилия Кэслри убедить Великобританию принять участие в системе европейских конгрессов зашли намного дальше того, что могло быть терпимо английскими представительными институтами с философской и стратегической точек зрения. Кэслри, как и Вильсон, был убежден в том, что новой агрессии успешнее всего можно избежать в том случае, если его страна станет постоянным членом какого-либо европейского форума. Форум и займется угрозами прежде, чем они превратятся в кризисы. Он понимал Европу лучше многих своих британских современников и знал, что вновь обретенное равновесие требует к себе постоянного внимания. Кэслри полагал, что выработал решение, которое Великобритания могла бы поддержать, поскольку оно не шло далее участия в серии дискуссионных встреч министров иностранных дел четырех стран-победительниц и не имело обязательственного характера.

Но даже дискуссионные встречи чересчур напоминали британскому кабинету идею европейского правительства. И получилось, что система конгрессов не взяла даже первого барьера: когда Кэслри присутствовал на первой конференции в Ахене в 1818 году, Франция была принята в систему конгрессов, а Англия из нее вышла. Кабинет не дал Кэслри разрешения присутствовать на последующих европейских конгрессах, которые соответственно состоялись в 1820 году в Троппау, в 1821 году в Лайбахе и в 1822 году в Вероне. Великобритания отошла в сторону от той самой системы конгрессов, которую задумал ее же собственный министр иностранных дел. Точно так же столетием позднее Соединенные Штаты дистанцируются от Лиги наций, предложенной их же президентом. В каждом из этих случаев попытка лидера наиболее могущественной страны создать общую систему коллективной безопасности не увенчалась успехом вследствие внутренних предубеждений и исторических традиций.

Как Вильсон, так и Кэслри верили в то, что международный порядок, установленный после катастрофической войны, возможен лишь при активном участии всех ведущих членов международного сообщества и особенно их собственных стран. Для Кэслри и Вильсона безопасность была коллективной; если жертвой станет хоть одна нация, то в итоге жертвами окажутся все. Вопрос безопасности в таком случае становится глобальным для всех государств, стремление сопротивляться агрессии, а еще лучше — ее предотвратить, приобретает всеобщность. С точки зрения Кэслри, Великобритания, независимо от ее взглядов по конкретным вопросам, была по-настоящему заинтересована в сохранении всеобщего мира и в поддержании равновесия сил. Как и Вильсон, Кэслри ратовал за причастность к формированию решений, влияющих на международный порядок и организованное сопротивление нарушителям мира.

Слабость системы коллективной безопасности заключается в том, что интересы отдельных стран редко совпадают полностью, а безопасность никак не представляет собой нечто безразмерное. Члены предполагаемого идеального содружества поэтому скорее смирятся с бездействием, чем договорятся о совместных действиях; либо все они будут придерживаться помпезных общих мест, либо станут свидетелями ухода в сторону самого могущественного из членов, который — именно в силу своего могущества — в наименьшей степени нуждается во всеобщей защите. Ни Вильсон, ни Кэслри не оказались в состоянии вовлечь свои страны в систему коллективной безопасности, ибо общество в каждой из них не ощущало непосредственной угрозы и полагало, что, в случае чего, с агрессором можно будет справиться в одиночку или, в случае нужды, в последний момент удастся найти союзников. Для них участие в Лиге наций или в европейских конгрессах представлялось риском, не повышающим уровень безопасности.

Однако между этими двумя англо-саксонскими государственными деятелями было существенное различие. Кэслри шел не в ногу не только со своими современниками, но и с устремлениями тогдашней британской внешней политики в целом. Он не оставил после себя наследия; ни один из британских государственных деятелей не брал Кэслри за образец. Вильсон же не только черпал свои идеи из глубинного источника американской мотивации, но и поднялся тут на новую высоту. Все его преемники были до какой-то степени вильсонианцами, и последующая американская внешняя политика сформировалась под влиянием его формул.

Лорд Стюарт, британский «наблюдатель», которому было позволено присутствовать на различных европейских конгрессах, сводный брат Кэслри, потратил значительную часть своей энергии, определяя пределы участия Великобритании, а не вклад ее в европейский консенсус. В Троппау он представил меморандум, подтверждающий право на самозащиту, но настаивавший на том, что Великобритания «не возьмет на себя, как член альянса, моральную ответственность за учреждение общеевропейской полиции» [100] . На конгрессе в Лайбахе лорду Стюарту было вменено в обязанность выступить с заявлением о том, что Великобритания никогда не свяжет себя обязательствами, направленными против «умозрительных» опасностей. А лично Кэслри изложил британскую позицию в государственном документе от 5 мая 1820 года. Четырехсторонний альянс, утверждал он, был учрежден для «освобождения значительной доли европейского континента от военного господства Франции... Он, однако, никогда не намечался стать Союзом для управления миром или для руководства внутренними делами других государств» [101] .

100

Приводится у Вебстера. Внешняя политика Кэслри. Т. II. С. 303 и сл.

101

Кэслри. Конфиденциальный документ государственной важности от 5 мая 1820 г. // Кембриджская история. Т. II. С. 626-627.

В итоге Кэслри обнаружил себя зажатым между собственными убеждениями и внутриполитическими требованиями. Из этой невыносимой ситуации он не видел выхода. «Сэр, — заявил Кэслри на последней встрече с королем, — необходимо распроститься с Европой; только вы и я знаем ее и спасли ее; никто после меня не поймет дел на континенте» [102] . Четыре дня спустя он совершил самоубийство.

По мере роста зависимости Австрии от России Меттерних все чаще и чаще задавал себе самый трудный вопрос, как долго ему будет удаваться, апеллируя к консервативным принципам царя, удерживать Россию от использования собственных возможностей на Балканах и на периферии Европы. Срок этот составил почти три десятилетия, в течение которых Меттерних занимался революциями в Неаполе, Испании и Греции, сумев на деле сохранить европейский консенсус и предотвратить русскую интервенцию на Балканах.

102

Приводится у автора, Возрожденный мир. С. 311.

Но «восточный вопрос» не исчез сам собой. По существу, он явился результатом борьбы за независимость на Балканах, когда различные национальности пытались освободиться от турецкого правления. Вызов системе Меттерниха заключался в том, что эта борьба вступала в противоречие с целями и задачами системы сохранить статус-кво и что движения за независимость, направленные против Турции сегодня, будут нацелены на Австрию завтра. Более того, царь, наиболее преданный идее легитимизма, был одновременно более всех готов совершить интервенцию, и никто — уж конечно, как в Лондоне, так и в Вене — не верил, что он способен сохранить статус-кво после того, как его армии отправятся в поход.

На какое-то время общая заинтересованность самортизировать удар от распада Оттоманской империи способствовала продолжению теплых отношений между Великобританией и Австрией. Как бы мало для англичан ни значили конкретные балканские проблемы, продвижение русских к проливам воспринималось бы как угроза британским интересам на Средиземном море, требующая упорного противодействия. Меттерних никогда лично не участвовал в британских усилиях противостоять русскому экспансионизму, хотя и приветствовал их от всей души. Его осторожная и, что самое главное, анонимная дипломатия: утверждение единства Европы, лесть по отношению к русским, обольщение англичан — помогла Австрии сохранить Россию как опору, в то время как задача сдерживания русского экспансионизма была возложена на другие государства.

Уход Меттерниха с политической сцены в 1848 году ознаменовал начало конца акробатических упражнений на высоко подвещенной проволоке, когда Австрия использовала единство консервативных интересов для сохранения достигнутого в Вене урегулирования. По правде говоря, легитимность не могла компенсировать до бесконечности неуклонное ухудшение геополитического положения Австрии и растущую несовместимость ее внутреннего государственного устройства и господствующих национальных тенденций. Но нюанс и является сущностью искусства управления государством. Меттерних очень ловко справлялся с «восточным вопросом», однако его преемники, не сумев воздействовать на Австрию таким образом, чтобы та изменила свое внутреннее устройство сообразно требованиям времени, попытались, в порядке компенсации, направить австрийскую дипломатию в русло силовой политики, не сдерживаемой концепцией легитимности. Это явилось началом демонтажа международного порядка.

Итак, случилось то, что хрупкое европейское содружество раскололось на мелкие кусочки под молотом «восточного вопроса». В 1854 году впервые со времен Наполеона великие державы вступили в войну. По иронии судьбы эта война — Крымская война, давно заклейменная историками как бессмысленное мероприятие, которое легко было предотвратить, — предопределилась не действиями России. Великобритании или Австрии, имевшими свой интерес в «восточном вопросе», но Францией.

В 1852 году французский император Наполеон III, только что пришедший к власти в результате переворота, убедил турецкого султана даровать ему титул «защитника христиан Оттоманской империи», то есть признать за ним роль, которую русский царь традиционно считал своей. Николай I взбесился по поводу того, что Наполеон, которого он считал нелегитимным выскочкой, осмелился сесть не в свои сани и выступить вместо России в качестве защитника балканских славян и потребовал равного статуса с Францией. Когда султан наотрез отказал русскому эмиссару, Россия разорвала с Турцией дипломатические отношения. Лорд Пальмерстон, формировавший британскую внешнюю политику середины XIX века, безумно подозрительно относился к России и настоял на посылке Королевского военно-морского флота в залив Бесика у выхода из Дарданелл. А царь продолжал действовать в духе системы Меттерниха. «Вы четверо, — заявил он, обращаясь к великим державам, — могли бы диктовать мне, но такого никогда не случится. Я могу рассчитывать на Берлин и Вену» [103] . Чтобы показать полнейшее пренебрежение, Николай распорядился оккупировать княжества Молдавию и Валахию (современную Румынию).

103

Цит. по.: A. J. P. Taylor. The Struggle for Mastery in Europe 1848-1918 (Тэйлор Э. Дж. П. Борьба за главенство в Европе: 1848— 1918). Oxford: Oxford Univ. Press, 1965. P. 54.