Дипломатия

Австрия, которой больше всех было что терять в этой войне, предложила самоочевидное решение: Франция и Россия должны были выступить совместно в роли защитников оттоманских христиан. Пальмерстон не хотел ни того, ни другого. Чтобы усилить переговорную позицию Великобритании, он направил Королевский военно-морской флот к самому входу в Черное море. Это подвигло Турцию объявить войну России. Великобритания и Франция поддержали Турцию.

Настоящие причины войны, однако, лежали гораздо глубже. Религиозные претензии были на самом деле предлогами для осуществления замыслов политического и стратегического характера. Николай добивался воплощения в жизнь давней русской мечты заполучить Константинополь и проливы. Наполеон III увидел перед собой возможность покончить с изоляцией Франции и сломать Священный союз путем ослабления России. Пальмерстон же искал предлог, чтобы раз и навсегда не допустить Россию к проливам. И как только война разразилась, британские боевые корабли вошли в Черное море и стали уничтожать русский черноморский флот. Англофранцузские войска высадились в Крыму, чтобы захватить русскую военно-морскую базу Севастополь.

Для австрийских руководителей эти события несли в себе одни только трудности. Они считали важной традиционную дружбу с Россией, одновременно опасаясь того, что продвижение русских на Балканы может вызвать беспокойство среди славянского населения Австрии. Заботило и другое: а вдруг выступление на стороне своего старого друга России в Крыму даст Франции предлог напасть на итальянские территории Австрии?

Поначалу Австрия объявила нейтралитет, что было разумным шагом. Но новый министр иностранных дел Австрии граф Буоль решил, что бездействие только треплет нервы, а французская угроза австрийским владениям в Италии выбивает из колеи. Когда британская и французская армии осадили Севастополь, Австрия предъявила царю ультиматум с требованием ухода России из Молдавии и Валахии. Это и явилось решающим фактором окончания Крымской войны — по крайней мере, так с того времени считали правители России.

Так Австрия выбросила за борт Николая I и постоянную, прочную дружбу с Россией со времен наполеоновских войн. Безответственность, граничащая с паникой, заставила преемников Меттерниха отбросить наследие консервативного единения, которое накапливалось столь тщательно — порой болезненно — десятилетиями. В один миг Австрия сбросила с себя оковы общности ценностей, что также освободило от обязательств Россию, позволив ей вести свою собственную политику, основывающуюся исключительно на геополитических выгодах. Следуя подобным курсом, Россия вынуждена была резко разойтись с Австрией по поводу будущего Балкан и в свое время заняться попытками подрыва Австрийской империи.

Причина, по которой венское урегулирование действовало в течение пятидесяти лет, заключалась в том, что три восточные державы — Пруссия, Россия и Австрия — видели в единстве существенно важную преграду революционному хаосу и французскому господству в Европе. Но во время Крымской войны Австрия («палата пэров Европы», как назвал ее Талейран) своими маневрами вовлекла себя в неудобный союз с Наполеоном III, жаждущим подорвать позиции Австрии в Италии, и Великобританией, не желавшей ввязываться в европейские дела. Тем самым Австрия дала России и Пруссии, своим неуемным и предприимчивым партнерам по Священному союзу, свободу преследовать в чистом виде собственные национальные интересы. Пруссия заполучила свою цену, вынудив Австрию убраться из Германии, а растущая враждебность России на Балканах превратилась в один из детонаторов первой мировой войны и привела к окончательному развалу Австрии.

Оказавшись лицом к лицу с реальностями силовой политики, Австрия не сумела осознать, что ее спасение лежит в общеевропейской приверженности легитимизму. Концепция единства консервативных интересов уже перешагнула национальные границы, ее целью было бы свести к минимуму конфронтации силовой политики. Национализм же, напротив, выпячивал национальные интересы, доводя соперничество до предела и увеличивая риск для всех. Австрия вовлекла себя в соперничество, в котором, с учетом собственной уязвимости, не могла одержать верх.

Через пять лет после окончания Крымской войны итальянский националистический лидер Камилло Кавур начал процесс изгнания Австрии из Италии, спровоцировав войну с Австрией и опираясь на союз с Францией и молчаливую поддержку России, причем и то и другое прежде было бы сочтено невероятным. Пройдет еще пять лет, и Бисмарк разобьет Австрию в войне за господство в Германии. И опять Россия отошла в сторону, а Франция сделала то же самое, пусть даже и нехотя. Во времена Меттерниха «европейский концерт» все обсудил бы и совместно покончил бы с этой неразберихой. Теперь же дипломатия каждой страны стала полагаться более на собственную силу, чем на общность ценностей. Мир сохранялся еще пятьдесят лет. Но с каждым десятилетием росло число очагов напряженности и увеличивалась гонка вооружений.

Великобритания избрала для себя совершенно иной путь в рамках международной системы, находящейся во власти силовой политики. С одной стороны, она никогда не полагалась в отношении собственной безопасности на систему конгрессов; для Великобритании новый характер международных отношений выглядел как обычное течение дел. В продолжение XIX века Великобритания стала ведущей страной Европы. Можно с уверенностью сказать, что она смогла бы выстоять в одиночку, ибо на ее стороне было преимущество географической изоляции и отъединенности от внутренней нестабильности на континенте. К тому же плюсом являлось наличие твердого руководства, преданного без сантиментов национальным интересам.

Преемники Кэслри не сумели не то что сравняться с ним, но даже приблизиться к нему в отношении правильного понимания происходящего на континенте. Зато они яснее и тверже ухватывали сущность британских национальных интересов и добивались их воплощения в жизнь с исключительным мастерством и настойчивостью. Джордж Каннинг, непосредственный преемник Кэслри, не теряя времени, оборвал последние немногочисленные нити, посредством которых Кэслри осуществлял свое влияние, пусть даже отдаленное, на систему конгрессов. В 1821 году, за год до того, как занять место Кэслри, Каннинг призывал к политике «нейтралитета словом и делом» [104] . «Не следует, — заявлял он, — предполагать в глупо-романтическом духе, что мы одни способны возродить Европу» [105] . Впоследствии, став министром иностранных дел, он не оставил ни малейших сомнений в том, что ведущим принципом его деятельности является осуществление национальных интересов. А это, с его точки зрения, было несовместимо с постоянной обязательственной связью с Европой:

104

Каннинг, цит. по кн.: R. W. Seton-Watson. Britain in Europe, 1789— 1914 (Сетон-Уотсон Р. В. Британия в Европе: 1789—1914). Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1955. P. 74.

105

Там же.

«...Из имеющейся у нас непосредственной связи с системой в Европе вовсе не вытекает, будто мы теперь призваны настырно вмешиваться по любому поводу в дела и заботы окружающих нас наций» [106] .

Иными словами, Великобритания оставляла за собой право следовать своим курсом в соответствии с весомостью для нее каждой отдельно взятой ситуации и руководствоваться только собственными национальными интересами, то есть проводить политику, при которой союзники являются либо вспомогательным, либо вовсе несущественным фактором.

106

Плимутская речь Каннинга от 28 октября 1823 г. Там же. С. 119

Пальмерстон следующим образом пояснил в 1856 году сущность британских национальных интересов: «Когда мне задают вопрос... что именно зовется политикой, единственный ответ таков: мы намереваемся придерживаться того, что может показаться наилучшим в каждой конкретной ситуации, и делать руководящим принципом интересы нашей страны» [107] . Через полвека официальное описание сущности британской внешней политики не слишком-то уточнилось, как это находим в разъяснениях министра иностранных дел сэра Эдварда Грея: «Британские министры иностранных дел руководствуются непосредственными интересами своей страны без каких-либо тщательных расчетов на будущее» [108] .

107

M. Penson. Foundation of British Foreign Policy from Pitt (1792) to Salisburty (1902) (Темперли Харольд и Пенсон Лилиан М.. Основы британской внешней политики от Питта (1792) до Сэйлсбери (1902)). Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1938. P. 88

108

сэр Эдуард, в кн. Сетона-Уотсона Британия в Европе. С. I.

В большинстве других стран подобные заявления были бы высмеяны как тавтология: мы делаем то, что является лучшим, потому что мы считаем это лучшим. В Великобритании они были сочтены проливающими свет: весьма редко там требовалось точно определить, что означает столь часто используемое выражение «национальные интересы». «У нас нет вечных союзников и постоянных противников», — заявлял Пальмерстон. Великобритании не требовалось официально выработанной стратегии, поскольку ее лидеры до того великолепно, «нутром» понимали британские интересы, что могли действовать спонтанно по мере возникновения определенной ситуации, будучи уверены, что широкая публика за ними пойдет. Говоря словами Пальмерстона — «Наши интересы вечны, и наш долг этим интересам следовать» [109] .

109

Пальмерстон, по кн. Бриггса Эпоха прогрессивных свершений. С. 352