Дмитрий Красивый

– И что им не сидится?! – возмутился Иван Смоленский. – Ведь всем известно, что Дмитрий Брянский – добрый и справедливый! Он не обижает своих людей!

– Хоть он и раздавил своей твердой рукой вечевых мятежников, – ответил новгородский купец, – но, видимо, «корень зла» не удалил…Ходят слухи, батюшка, – купец прищурился, – что вся брянская крамола идет из Литвы! Там в народе только и говорят, что «надо бы передать Брянск в руки Ольгерда»! И брянцы просто восхваляют некого Романа Молодого и прочат его себе в князи! Известно, что князь Дмитрий уже старик! Пусть он еще силен и держит вокруг себя красивых женок, но возраст у него уже не юный! А если этот славный князь умрет, городом овладеют вечевики! Тогда нет сомнения в том, что брянским князем станет тот Роман Молодой!

– Зачем ты так говоришь? – возмутился князь Иван. – Вы же ехали по рязанской дороге! Откуда ты узнал такие печальные вести о брянских смутах?

– Там, по дороге, к нам прибились наши новгородские купцы, которые ездили на Волынь, – ответил новгородец. – Они вот и побывали на брянской дороге! Там на них напали дорожные тати! Слава Господу, что им удалось откупиться половиной своего серебра! Они так ругали нынешние брянские порядки! Мы узнали именно от них о Романе Молодом…Оказывается, этот князь прибыл из Литвы и нынче имеет удел в карачевской земле! А там, видимо, и овладеет Карачевом! Еще говорили, что он – верный христианин и очень добр к черному люду!

– Ты – хороший рассказчик, купец, – задумчиво сказал великий смоленский князь, – но твои новости печальны! Мы тогда не дали Дмитрию нужного наследника и тем самым обрекли его удел на долгую смуту! Значит, надо хорошо подумать и уговорить моего Василия! Пусть он станет наследником Дмитрию Брянскому! А я пошлю своих людей в Брянск по тайным дорогам. Надо известить князя Дмитрия о разбоях на торговых путях. Я думаю, что он ничего об этом не знает! И пора изменить свое отношение к Литве. Ты прав, владыка! Теперь я вижу литовскую угрозу не только лесному Брянску, но и нашему славному Смоленску! Значит, надо подружиться с Москвой и быть осторожными с Литвой! Этот хитрый Ольгерд очень опасен! Вот как распростер свои длинные руки! А поэтому следует прибавить серебра к подаркам для Семена Гордого! И надо еще поговорить с нашими посланниками!

– Да благословит тебя Господь, великий князь Иван! – улыбнулся смоленский епископ. – Я слушаю твои мудрые слова и радуюсь: наконец-то ты вышел на праведный путь!

ГЛАВА 24 БОЖЬЯ КАРА

Гони! Гони! – кричали брянские охотники, ударяя железными пестами в висевшие на груди медные пластины. Звон металла и крики здоровенных бородатых мужиков разносились по всему лесу, медленно приближаясь к стоявшим на поляне князю и его верным дружинникам, которые с нетерпением ждали загоняемых зверей.

Князь Дмитрий совсем недавно перенял этот способ охоты у татар и к нынешней осени 1351 года только два раза испытал его. Оказалось довольно добычливо. В прошлую зиму, когда состоялся первый загон, брянские охотники выгнали на своего князя полдесятка кабанов и крупного лося, которых успешно перебили, а вот совсем недавно, летом, князь и его люди едва справились с загнанными животными.

Князю так понравился «татарский загон», что он, едва дождавшись осени, приказал своим людям вновь провести «добычливую облаву».

Пока загонщики приближались к поляне, князь смотрел перед собой на темные могучие ели и сосны, размышляя. Последние годы его правления были особенно тяжелы. Избалованные «вечевой вольницей» брянцы, несмотря на жестокие меры, предпринятые князем, все еще не смирились. То тут, то там продолжались запрещенные князем сборища черни, где, уцелевшие после подавленного мятежа недовольные горожане обсуждали «городскую жизнь и княжеское правление». Городская темница была переполнена и, порой, заключенные под стражу «злые крамольники» сидели праздно, поскольку у князя не хватало людей для охраны посылаемых на работы преступников. Однажды, когда потребовался ремонт княжеского моста, называемого в народе «Черным», Дмитрий Брянский повелел направить туда «всех татей», чтобы «не ели даром княжеский хлеб». Около трех сотен «татей» были приведены под конвоем к Десне, но во время работ почти полсотни из них, воспользовавшись малочисленностью стражи, сумели переплыть реку и убежать в окрестные леса. Там они объединились в большой разбойничий отряд, который не давал прохода по брянским дорогам ни купцам, ни простым «честным людям». О таком положении дел князь узнал едва ли не самым последним да еще от людей великого смоленского князя Ивана Александровича. Князю Дмитрию было стыдно слышать об этом, и когда он упрекнул бояр на очередном совете за умолчание, те вынуждены были признаться, что «сами хотели переловить разбойников, а пресветлого князя не беспокоить…»

Но Сотко Злоткович и его сподручные в этом деле не преуспели, и вот о брянских разбойниках узнали «во всей Руси». – Какой позор! – негодовал тогда Дмитрий Романович. – Вы ославили наш город на весь свет! – И он захотел сам «совершить поход на бесстыжих татей», но его бояре воспротивились.

– Хватит тебе, батюшка, марать свои руки кровью крамольников! – сказал Сбыслав Михайлович. – Достаточно тебе той смуты и погрома! От этого до сих пор нет покоя в городе! Пусть черный люд винит нас, твоих бояр, в расправе над разбойниками!

Но лишь увещевания епископа подействовали на разгневанного князя. – Нечего тебе ссориться с чернью, сын мой! – сказал владыка. – Невелика радость от такой победы! У тебя немало служилых людей: они сами справятся с лесными татями!

Пришлось с этим смириться. Князь собрал свою дружину, поговорил с воинами и выделил самых лучших из них на подкрепление полусотенному отряду приставов, возглавляемому княжеским мечником Сотко Злотковичем. Последний уже на следующий день после прибытия смоленских посланников выехал на поиски разбойников и уже через два дня сумел, обеспечив надежную разведку, найти стоянку непримиримых «крамольников». Окружив «лютых татей», брянские воины и приставы беспощадно их перебили, закопав тела убитых в наскоро вырытой общей могиле, чтобы «не волновать злую чернь» и вернулись к своему князю с отобранными у разбойников «пожитками и серебром». Князь разделил захваченную его людьми добычу между участвовавшими в походе победителями и настрого приказал им никому о своем успехе не рассказывать. Одновременно он усилил свои «летучие дозоры», добавив в них самых лучших дружинников и, обеспечив ежедневный бдительный объезд окрестностей города, добился восстановления порядка на дорогах.

Но в городе все еще было неспокойно. Даже до княжеской крепости, порой, доносились крики беспокойных горожан, поносивших брянских бояр и призывавших к вечу. – Слава могучей Литве! – кричали по вечерам даже на Красной площади. – Смерть проклятым боярам!

Но когда княжеские приставы кидались туда, откуда доносились крики, злоумышленники, поддерживаемые многими горожанами, успевали убежать, а затем кричали вновь и вновь уже в других концах города.

– На всяк роток не накинешь платок! – решил князь и махнул на это рукой.

И, тем не менее, однажды княжеские приставы сумели поймать злоумышленника, который, не взирая на шедшую по площади стражу, осмелился выкрикивать здравицу Литве и «славному князю Ольгерду». Оказалось, что это был местный дурачок, кормившийся у Спасской церкви. Когда его привели к князю и поставили «перед грозными княжескими очами», дурачок лишь пел отрывочные молитвенные песни и корчил рожи.

Князь посмеялся и повелел «прогнать этого стручка вон, без побоев» и, как ни удивительно, крики, нарушавшие тишину города, прекратились.

Но на смену городским беспорядкам пришла другая беда. Княжеские ключницы Ярина и Тешана возненавидели свою соперницу – красавицу Дубраву! Больше всех возмущалась Ярина. Пылкая, сильная молодая женщина требовала от князя убрать молодую девушку из охотничьего терема! – Зачем тебе эта нечестивая девка? – возмущалась Ярина на ложе. – Она – дочь подлого мятежника и смерда! Если ты не прогонишь эту мерзкую суку, княже, я сама ее порешу!

Тешана же, несмотря на то, что не говорила «грозных слов», тоже не раз хулила Дубраву, пытаясь очернить ее перед князем. – У нее ведь нет ни таких жарких глаз, как у Ярины, – бормотала она, порой, на ухо обнимавшему ее князю, – ни моих красивых грудей! За что ты привечаешь эту девицу, неужели только за ее дебрю? Но ведь это добро есть у каждой женки!