Дневник. Том 2

лет назад я написал с него акварельный портрет *. Гляжу на

большой эскиз Ванлоо — последнее приобретение, сделанное им

при моем участии на распродаже у Буайи. Гляжу на большой

стол простого дерева, за которым мы так долго работали вме

сте и на котором еще сохранились чернильные пятна от книги

о Гаварни.

После долгих размышлений я пришел к убеждению, что его

убила работа над формой, каторга стиля. Вспоминаю теперь,

как после целых часов, проведенных без отдыха за переделкой,

переработкой, исправлением какого-нибудь отрывка, после этих

усилий и этой траты мозговой энергии на то, чтобы добиться

совершенства, извлечь из французского языка все, что он мо

жет дать, и даже больше того, после настойчивой и упорной

борьбы, сопровождавшейся иной раз гневным раздражением на

свое бессилие, я вспоминаю теперь, как он бросался в полном

изнеможении на диван и курил, курил, молчаливый и грустный.

9 часов.

Вот зазвонили церковные колокола.

Приходится думать о неотложных житейских делах, о том,

чтобы разослать изъявления благодарности, о письмах, которые

надобно написать.

10 часов.

Наткнулся в саду на двух служащих похоронной конторы,

сидящих на каких-то черных деревянных брусках среди высо

ких церковных подсвечников, ослепительно сверкающих на

солнце.

7

Гроб движется вниз по ступенькам лестницы, па которую я

так часто помогал Жюлю подыматься, незаметно поддерживая

его сзади, когда он неверными шагами, спотыкаясь, всходил по

ней. Среди людей, дожидающихся в саду, — какой-то незнакомый

мне старик. Посылаю узнать, кто он такой. Он называет себя:

Раво. Раво — это целый мир далеких воспоминаний. Раво дав

ным-давно был кучером у моих родственниц де Вильдей; лет

тридцать тому назад этот славный малый доставлял столько

радости моему Жюлю — сажал его рядом с собой на козлы и

доверял вожжи его детским ручонкам.

Вопреки всему, что я вижу собственными глазами и воспри

нимаю собственными чувствами, вопреки ужасной действитель

ности, мысль о вечной разлуке не укладывается в моем мозгу.

Беспощадное Никогда никак не может прочно внедриться в мое

сознание.

Все, что происходит вокруг, я воспринимаю смутно, словно

в полуобмороке; в ушах у меня стоит шум, похожий на грохот

несущегося где-то вдалеке потока... Но все же я вижу, как пла

чут Готье и Сен-Виктор... Церковное песнопение с бесконечным

повтором неумолимого Requiescat in расе 1 меня убивает. Да,

спору нет: после жизни, полной борьбы и труда, самое мень

шее, что он заслужил, — это вечный покой!

На кладбище мы следуем тою же дорогою, по которой так

часто проходили с ним, направляясь к принцессе; дальше дви

жемся по внешним бульварам, где столько раз обдумывали

наши романы «Жермини Ласерте» и «Манетту Саломон». Под

стриженные деревья у входа в кабачок напоминают мне срав

нение, приведенное в одной из наших книг. Потом от усталости

я погружаюсь в какую-то дремоту и прихожу в себя только при

крутом повороте — повороте на кладбище.

Я видел, как он исчез в склепе, где покоятся уже мои отец и

мать и где еще осталось место для меня... Это было все...

Вернувшись домой, я лег и, разложив на одеяле его порт

реты, до поздней ночи воскрешал перед собой его образ.

Четверг, 23 июня.

Нынче утром я поднялся в его комнату и сел против пустой

кровати, с которой я заставлял его ежедневно вставать этой

холодной зимою, чтобы повести под душ, якобы для него цели

тельный. Как часто в последние месяцы на этой самой кро-

1 Да почиет в мире ( лат. ) .

8

вати он, слабый, неловкий, измученный, раздевался и одевался

с моею помощью.

На ночном столике лежит еще том Бешереля, который под

кладывали под подушку, чтобы приподнять его бедную мертвую

голову... Цветы, которыми я скрашивал часы его угасания, за

сохли в камине среди обрывков оберточной синей бумаги от

свечей, зажженных вокруг его гроба; а на рабочем столе, в

груде писем и визитных карточек, полученных сразу же после

его смерти, разбросаны молитвенники Пелажи.

Сегодня я пошел его навестить после первой ночи, которую

он провел под землей.

Мария была у нас во вторник, за день до его припадка.

Сегодня она рассказала мне, что в тот самый вторник, когда я

вышел за мелиссовой водой, Жюль обратился к ней со словами:

«Мария, дорогая, не знаю, застанешь ли ты меня в живых в

следующий раз. Я тяжко болен, болен неизлечимо... Эти при

падки, понимаешь ли, сведут меня в могилу».

Принцесса была бесконечно добра, сердечна, плакала у меня

на плече.

В какие-то минуты мысль о его смерти улетучивается из

моего сознания. Сегодня вечером, читая в «Паризьен» статью,

содержащую нападки на нас с точки зрения религии, я поймал

себя на том, что думаю: «Ага, надо рассказать об этом Жюлю».

Что за преданный человек этот Эдуард Беэн! Приехал, как

и Моряк *, в Париж повеселиться, а разделил со мной мою

скорбь и горе!

Воскресенье, 26 июня, Бар-на-Сене *.

Места, связанные с моим прошлым, не вызывают во мне

больше интереса, не говорят мне ничего нового. Они лишь рож

дают воспоминания.