Дневник. Том 2

вам до завтра.

Я спрашиваю, надеется ли он, что комитету, в котором он

председательствует *, удастся выпустить какое-нибудь новое

сокрушительное оружие.

— Нет, нет. Мне не дали ни денег, ни людей, — отвечает

он, — а кроме того, я ежедневно получаю до двухсот шестиде

сяти писем, и для опытов у меня не остается времени. И не то

чтобы нельзя было попытаться что-либо сделать, даже изобре

сти — но времени нет... Нет времени для опытов большого мас

штаба... А заставить их что-либо принять! Я говорил с одним

артиллеристом — крупной шишкой — о керосине. «Да, — за

явил он, — в девятом веке пользовались нефтью». — «Однако же

и американцы, — возразил ему я, — во время своей последней

21

войны...» — «Конечно, конечно, но с керосином иметь дело

опасно, мы не хотим взлететь на воздух». И так во всем.

Разговор за столом то и дело возвращается к условиям, ко

торые поставит нам, вероятно, прусский король: уступка части

бронированного флота, установление новой пограничной линии,

которую видали на принадлежащей Этцелю карте и которая

отрежет от Франции ряд департаментов.

Пытаемся расспросить Нефцера, и он отвечает с тонким

скептицизмом, прикрытым раскатистым хохотом, и сильный

эльзасский акцент подчеркивает язвительность его слов. Он

рассказывает, что Гамбетта послал мэром в Страсбург чело

века, ранее удравшего оттуда, в замену мэра, мужественно там

сражавшегося. Рассказывает, что Дювернуа, по слухам, достой

ным доверия, нажился на фортификационных работах. Что

офицеры инженерных войск занимаются грабежом, вписывая

в счета подрядчиков по триста рабочих, когда на самом деле

их работает не больше пятидесяти.

Ренан упорно отстаивает свой тезис о превосходстве немец

кого народа и продолжает развивать его перед своими сосе

дями по столу, но Дюмениль вдруг его прерывает: «Ну, что ка

сается чувства собственного достоинства у ваших немецких

крестьян, то могу вам сказать, что присутствовал неоднократно

на охоте в Баденском княжестве и видел, как их посылали

пинком в зад подымать подстреленную дичь!» — «Что ж, —

говорит Ренан, вдруг полностью отступая от своего тезиса, —

предпочитаю крестьян, получающих пинок в зад, нашим кре

стьянам, ставшим хозяевами благодаря всеобщему избиратель

ному праву. Кто такие крестьяне? Низший слой цивилизован

ного общества, ведь именно они навязали нам это правитель

ство и заставили терпеть его целых двадцать лет!»

Бертело продолжает свои разоблачения, от которых можно

впасть в отчаянье, и, послушав его, я восклицаю:

— Значит — конец? И нам не остается ничего больше, как

воспитать поколение мстителей?

— Нет! Нет! — кричит с азартом побагровевший Ренан, он

вскакивает. — Какое там мщение! Пусть гибнет Франция, пусть

гибнет Родина! Царство Долга и Разума превыше всего!

— Нет, нет! — вопят все присутствующие, — ничего нет

выше Родины!

— Нет! — заглушает всех вконец рассвирепевший Сен-Вик

тор. — Хватит эстетствовать и византийствовать! Ко всем чер

тям! Нет ничего выше Родины!

Ренан встает и неверными шагами расхаживает вокруг

22

стола; размахивая своими короткими ручками, он громко цити

рует отрывки из Священного писания, утверждает, что там

сказано все. Потом, подойдя к окну, под которым беззаботно

снуют парижане, он говорит мне:

— Если что и спасет нас — так это безучастность населения.

Прощаемся, и каждый думает про себя: «Может быть, че

рез две недели пруссаки будут обедать за этим столом и си

деть на наших стульях».

7 сентября.

У заставы Звезды, в Нейи.

Всю ночь лил дождь. Вода скопилась в складках палаток, из

них вылезает намокшая солома, а на соломе виднеются крас

ные пятна: это скорчились спящие солдаты.

Снаружи развешены для просушки носки, кальсоны. Позе

леневшие медные горны. Часовые похожи на больных из гос

питаля: они кутаются в одеяла, и головы у них повязаны клет

чатыми платками; меж двух булыжников, потрескивая, горят

чуть тлеющим огоньком куски гнилого дерева — остатки сне

сенных строений.

По лицам солдат, по их ленивым, словно скованным дви

жениям видно, что после холодной ночи им как-то не по себе.

Это не грусть, а скорее какая-то вялость, какая-то печальная

и вместе с тем тупая покорность. Словно эти солдаты могут

умирать, но не побеждать; словно они предназначены для по

ражения, потому что их боевой дух уже дезертировал, а их

смятенным сознанием овладела неотвязная мысль о великой

растлительнице любой армии — Измене. Но в общей массе по

падается и веселая стойкость, и великолепная беззаботность;

вот группа веселых сотрапезников расположилась вокруг

стола, наскоро сооруженного из доски, положенной на два об

ломка печных труб; какой-то рядовой с ухватками завзятого

сердцееда заигрывает с маркитанткой 93-го полка — и синий

шелковый передничек, надетый поверх ее суконной юбки, ле

тает туда-сюда.

Над стеной укреплений нависло низкое небо, и ветер гонит

по нему серые тучи над протянувшейся на горизонте оранже

вой полосой, — небо, как на картине Декана *, изображающей

битву кимвров и тевтонов — на фоне его поблескивает бронзой

мокрое от дождя 24-миллиметровое орудие, и какой-то мальчу

ган возится с рукояткой.

Подымаюсь на крепостную стену. Вдали как будто рушится

горизонт, деревья и дома с приглушенным шумом падают на