Дневник
Шрифт:
Как-то Батюшка сказал следующее: Недавно к Батюшке пришел исповедоваться и побеседовать монастырский иеродиакон о. В. После исповеди он Батюшке и говорит:
— Благословите, Батюшка, я буду к вам ходить.
— Да ты ведь и так ходишь!
— Нет, Батюшка, ходить на откровение помыслов. Я их никому никогда не открывал. А теперь иногда спрошу что-либо у старших — они смеются. Вот я и решил просить у вас благословения ходить к вам на откровение помыслов…
Рассказывая это мне, Батюшка сказал:
— Он говорит мне про монастырь, а я думаю: про монастырь что и говорить, ведь
Вот и я лично слышал следующее. Когда мы жили еще в старом корпусе с братом Иваном, келейником о. Иосифа, мы шли однажды к Батюшке на благословение. По мирской привычке я громко разговаривал. И между прочим, я стал говорить об откровении помыслов. Тогда брат Иван, шедший до сих пор спокойно, одернул меня за руку, сказав:
— Тише… Здесь не любят откровения помыслов.
Это было уже почти год назад, я, может быть, слова не так передал, но смысл верен. Замечал я и другие недостатки в духовной жизни братии Скитской. И что это действительно недостатки, я заключаю из того, что Батюшка однажды мне сказал следующее:
— Наш Скит во внешнем устройстве вполне благоустроен, а в духовном строе есть пробелы.
Видя эти недостатки, я невольно по свойственной мне немощи, осуждаю братию, хотя и чуть-чуть борюсь с осуждением, но как-то не могу равнодушно смотреть на это, ибо иногда огорчаюсь при мысли, что это у нас, у нас в Скиту!
Также недавно Батюшка говорил:
— Теперь редко с кем из монахов можно поговорить о Боге, о вечной жизни… Так… только простой, обыкновенный разговор…
Все это я пишу для того, чтобы видно было, как упало монашество, что оно мало теперь походит на монашество первых времен, что теперь и можно только спастись смирением, терпением и откровением помыслов, ибо никаких подвигов у нас нет. Это мне говорил Батюшка и объяснял ослабление монашества ослаблением и развратом жизни в миру, ибо естественно, что слабый мир и дает слабых монахов. Вот, например, я. Какой я монах, какой я послушник, я даже не похож на монаха! Не велика моя жизнь, но так как я жил с самого рождения все время в миру и притом еще в городе, то он, то есть мир, оставил на мне свою печать.
Иногда приходят минуты, когда я начинаю чуть-чуть сознавать то, что я сейчас написал…
Прошли, пролетели, промелькнули святые рождественские дни. Прошли, то есть отошли в вечность. Прошли как-то очень быстро. День летит за днем, и времени не заметно.
— Это оттого, что наши старцы, — говорил как-то Батюшка, — очень мудро распределяли время в течение каждого дня, дали каждому делу свое определенное время…
Вот уже второе Рождество, второй Новый Год встретил я здесь и провел. Только Бог и знает, доживу ли я вообще до этого времени на будущий год или уже окончу свое земное странствие. А если и доживу, то буду ли в Скиту?.. На все воля Божия, ей надо покоряться…
Недавно скончался в Москве известный своим старчествованием отец протоиерей Валентин Николаевич Амфитеатров. Когда мы сказали маме о нашем желании, мама, хотя и предполагала, но все-таки была поражена и решила съездить посоветоваться к о. Валентину. Я с ней поехал. Когда мама объяснила о. Валентину цель нашего приезда, он ответил, что теперь никому советов не дает, а в особенности о таком деле, о котором он и не может советовать. «Я никогда не был монахом, — сказал он, — как я буду советовать».
Сравнительно
недавно Батюшка рассказал мне следующее:— Хочу я, — говорил Батюшка, — рассказать вам про одного англичанина… Не знаю, занимаются ли современные англичане подобными вопросами… Так вот, однажды сидел этот англичанин и пристально глядел в окно. Вдруг он говорит:
— Теперь мне это понятно!
— Что тебе понятно? — спросила его жена, а может быть, и еще кто-либо из присутствующих.
— Теперь мне понятно, — сказал он, — как наши тела после всеобщего воскресения мертвых будут прозрачны.
— Почему же это тебе стало понятно? — спросили его.
— Вот, — отвечал он, — я гляжу на стекло и думаю. Ведь стекло прозрачно, тогда как его составные части: земля, уголь и другие — вовсе не имеют этой прозрачности. Поэтому и тело человека, обратившееся по его смерти в прах и землю, по Божию велению может восстать в ином, нетленном, светлом виде.
Недавно Батюшка рассказал мне следующее:
— Я в гимназии хорошо учился, шел первым по классу. Были у нас тогда полугодовые репетиции. Я сдал все хорошо и, приехав домой, размышлял, что я буду читать, вообще строил в своей голове различные планы, ибо свободного времени было около двух недель, с 24 декабря по 7 января. Пришел, сел за стол. Передо мной лежала бумага. Я беру перо и пишу: «Возрождение». Что такое? Какое возрождение? И начинаю писать далее: «Давно, в дни юности минувшей…А мне тогда всего было 15 лет.»
«Давно, в дни юности минувшей, Во мне горел огонь святой. Тогда души моей покой Был безмятежен, и живущий В ней Дух невидимо хранил Ее от злобы и сомненья, От пустоты, тоски, томленья, И силой чудною живил. Но жизнью я увлекся шумной, Свою невинность, красоту, И светлый мир, и чистоту Не мог я сохранить, безумный! И вихрем страстных увлечений Охваченный, я погибал… Но снова к Богу я воззвал С слезами горьких сожалений. И Он приник к моим стенаньям, И мира Ангела послал, И к жизни чудной вновь призвал, И исцелил мои страданья».Не чудо ли это? Мне было всего 15 лет, и я написал вперед всю мою жизнь…
14–го числа от 10 до 12 Батюшка беседовал со мной. Много было сказано, не упомню всего. Но что-то святое, великое, чудное, высокое, небесное, божественное мелькнуло во время беседы в моем уме, сознании. Не дерзаю сказать, что я все понял, ибо еще слишком недуховен для понимания подобных вещей.
Беседа касалась духовной монашеской жизни, смирения, и высота смирения как бы чуть-чуть показала себя моему внутреннему человеку. Батюшка для выяснения монашеской жизни взял пример из жития святых — св. Иоанна Дамаскина. Батюшка передал уже известную мне историю отсечения и исцеления его руки. Далее Батюшка, насколько помню, в связи с предыдущим говорил: