Добрые времена

Потом они долго лежали, загорая рядышком на травке, Ира молчала, глаза ее были плотно закрыты. Приподнявшись на локтях, Ромка пытливо изучал ее лицо. Казалось бы, ну что в ней особенного? А вот тянет неодолимо. Своей ногой он слегка коснулся ее ноги.

Ирка открыла глаза и с режущей отрезвляющей прямотой взглянула на него:

— Что ты смотришь?

— Нравишься, вот и смотрю.

— Глупости!

— Ирочка! Скажи мне откровенно: Стаса любишь?

Ира резко перевернулась на живот и уставилась взглядом на траву, будто разыскивая в ней что-то очень интересное.

— Люблю, — тихо сказала она после продолжительной паузы.

— Но это же глупо! — загорячился Ромка. — Ты же отлично знаешь, что это совершенно безнадежно. Он...

— Знаю, — тихо, без всяких интонаций сказала Ира.

— Так объясни мне, зачем...

— Разве любви прикажешь. Тебе это не понять...

— Почему?

— Ты же еще никого не любил по-настоящему!

Ромка открыл было рот и... осекся. Сказать ей, что он любит ее. Ну, нет! Где же тогда его мужская гордость? унижаться, умолять о любви? Лучше молчать!

Ира села и стала надевать халатик. С некоторым колебанием посмотрела на увядающие кувшинки и... не взяла их. Ромка со вздохом надел рюкзак. Расслабленные жарой, они медленно побрели к конторе.

Ира вдруг снова стала колючей. Ехидно прокатилась по Светикиной любви поспать, высмеяла Алкино любопытство, обругала манеры грубого управляющего.

У кухни их поджидал Светик. Он сидел на лавочке, жмурясь от солнца, и лениво чистил ногти щепочкой.

— «Быть можно дельным человеком»... — съехидничала Ирка.

— Я вот давно думаю, — невозмутимо сказал Светик, — в дореволюционных газетах часто давали объявление насчет парикмахерской. Помнишь?

— А это — «Обещаю холю ногтей»?

— Ну, да. «Холю» — это еще понятно. А что такое — «одулянсион на дому»?

— Черт его знает. Может, обслуживание?

— Может, — согласился Светик. — Вы пожрать чего принесли?

Он, видимо, проголодался, потому активно включился в подготовку обеда, неожиданно проявив недюжинные познания в кулинарном искусстве.

— Все великие люди любили и умели готовить. Например, Дюма...

Стало ясно, что с Ирой больше по душам не поговоришь. Ромка достал из рюкзака блокнот, ручку и сел за обеденный стол писать письмо.

«Дорогие мама и брат Коля! Пишу Вам с солнечной целины. Живем мы здесь хорошо. Работаем. Я научился косить и запрягать лошадь. Есть у меня любимый мерин, по кличке Серый. Как хорошо на нем скакать по необъятной степи...»

Ромка потер лоб. Похоже на компиляцию из ковбойской песенки. Да ладно, не поймут. О чем еще писать? Трудовые конфликты вроде ни к чему.

«Кормят нас здесь хорошо. Три раза, не считая полдника, когда дают молоко. Каждый день — мясо».

Чересчур мажорно получается. Мать скажет, если все так хорошо, то зачем деньги посылать?

— Свет! — окликнул он друга. — Ты матери писал?

— Нет еще, — пробуя из большой кастрюли, ответил тот.

— Для чего деньги попросить, как ты считаешь? Ведь если правду написать, что для курева, не даст?

— Скажи, что врачи рекомендовали мед. А здесь он десять рублей банка.

— Что-то я меда не видел, — недоверчиво заметил Ромка.

— Я тоже. Но зато правдоподобно.

Хмыкнув, Ромка стал заканчивать письмо. Раздались веселые голоса. Это вернулись туристы — осипшие, охрипшие.

— Холодно ночью, жуть! — мрачно сказала Алка. — Правильно, что не пошли.

За кухней начался скандал. Подошедший на шум Ромка увидел, как Михаил, словно рассерженный гусак, наскакивает с какой-то бумажкой на невозмутимого Светика.

— Ты чего, Миш?

— Попросил его как человека, а он свинью подсунул.

— Какую свинью?

— Да вот стихи.

Оказывается, незадолго до похода Михаил привязался к Светику с просьбой написать стихи, причем как можно экзотичнее, обещая в качестве гонорара заначенную пачку «Новости».

— Зачем тебе? Плюнь! — отмахивался Светик.

— Понимаешь, мне для девушки надо!

— Какой девушки?

Михаил смутился.

— Ну, для одной. В Москву хочу послать.

— Так сам и напиши.

— Не могу, понимаешь? Частушки сатирические могу, а про любовь — никак.

Желание получить «Новость» победило, и Светик сдался, быстро накатав необходимое количество строк.

А в походе произошел конфуз. У костра Михаил, обняв Натэллочку, начал ей жарко с завыванием читать в ушко, специально, как он сказал, написанные им экспромтом стихи:

Вы, помнится, были дочь фараона.

А я был жрецом, очень может статься.

И в мрачной тени дворца Эхнатона

Ваш трепещущий рот я учил целоваться!

Натэллочка страшно захохотала. Оказывается, эти самые стихи Светик ей преподнес на день рождения полгода назад.

После обеда к ним пришел Кузьмич с каким-то необычным торжественным выражением лица.

— Прошу в баньку, — почти пропел он. — В нашу, алтайскую. Ох, крепка! Ульяна моя специально для вас постаралась.

Баня представляла собой землянку. Кузьмич широко распахнул дверь, и снизу повалил густой то ли пар, то ли дым.

— Прошу, — сказал он гостеприимно. — Только предупреждаю, что топится баня по-черному, поэтому стен не касайтесь — сажа. Для парку вот на камни водички плеснете. Давайте, давайте смелей. Как говорится, с легким паром!

Больше пяти минут не выдерживал никто. Вылетали очумелые, наглотавшиеся дыму и прямо падали на траву.

Потом, утомленные и не столь уже загорелые, как казалось до бани, пили у Кузьмича квас.

Подъехали париться и старшекурсники, оживленно обсуждая программу завтрашнего отдыха. И тут они обскакали! Женька узнал, что завтра в центральную усадьбу идет грузовик порожняком, и вся бригада решила махнуть в клуб на танцы.

* * *