Дочь Клеопатры

— Зря ты все так воспринимаешь, — сказал Александр.

— А как я должна воспринимать?

Он перешел через комнату и закрыл дверь.

— Да, они встречались. Я знал: ты расстроишься, и не хотел тебя огорчать.

— Разумеется! — с жаром воскликнула я. — Лучше мне было услышать об этом на Форуме, во время покупок!

Тут меня вдруг осенило.

— Значит, Марцелл — не Красный Орел?

— Не торопись с выводами, — предостерег Александр. — Разве ты не заметила? С тех самых пор, как он уехал, в городе не появилось ни одного воззвания.

Я скрестила руки на груди.

— А может, мятежнику просто хватило ума подставить его?

— Прости, Селена, — тихо промолвил брат.

— Интересно, и долго они…

— Всего лишь несколько месяцев перед походом, — заверил меня Александр. — До этого он бывал у продажных девиц.

У меня вырвался стон.

— Ну да, все так делают.

— Ты тоже? — ахнула я.

— Еще чего не хватало! — Он беспокойно поежился. — Хочу сказать, все прочие.

Я села, закрыла глаза и мечтала лишь об одном: никогда больше не открывать их, чтобы не видеть ни Александра, ни Луция, ни прекрасное лицо Марцелла, когда он вернется и станет шептать что-то на ухо Юлии.

Кто-то мягко опустился на поручень моего кресла. Я посмотрела. Это был Луций.

— Может, пойдешь с нами в одеон? [43] — предложил юноша.

— И правда, — сказал мой брат. — Ты там никогда не бываешь. А еще говоришь, будто любишь поэзию.

С тех пор как сын Витрувия переселился к нам, они с Александром часто ходили по местным одеонам. В этих маленьких крытых театрах постоянно проводили состязания музыкантов или поэтические чтения. После отъезда Марцелла брат бывал там даже чаще, чем в цирке.

43

Одеон — помещение для музыкальных состязаний в Древней Греции и Древнем Риме.

— Давай же, — взмолился он. — На Марсовом поле есть один маленький театрик, тебе непременно понравится!

— Может, даже почерпнешь вдохновение, — вставил Луций.

— Будет сам Овидий, — загадочно пообещал Александр.

— А кто это?

Юноши переглянулись.

— Всего лишь величайший римский поэт! — воскликнул отпрыск Витрувия. — Идем же!

И я позволила оттащить себя за руку к Марсову полю, в небольшое уютное здание из камня, с аркой, увитой плющом, и довольно прелестной мозаикой. По случаю приближения сатурналий над головами зрителей трепетал широкий полог цвета плодородной зелени и шафрана, заодно защищавший от хмурой декабрьской измороси. Двое преторианцев заняли место за нашими спинами. Александр принялся объяснять мне происходящее.

— Сегодня день поэзии, — сообщил он. — Видишь румяного юношу, который ждет очереди взойти на сцену? Это и есть Овидий.

— Сколько же ему лет? — вырвалось у меня.

— Шестнадцать.

— И семья разрешает ему выступать?

— Не каждый отец отказывается признавать величие литературы, — вздохнул Луций.

— А что же Гораций с Вергилием? — поинтересовалась я.

Брат сморщил нос.

— Эти куплены Августом. Пишут лишь про политику. Овидия привлекает настоящая жизнь.

Я недоуменно нахмурилась, и Луций счел нужным пояснить:

— Любовь. И страдания, которые она причиняет.

Тогда я скрестила руки.

— Думаете, самое время мне слушать о чьих-то любовных терзаниях?

— Ш-ш-ш, — сказал Александр. — Просто послушай.

Овидий поднялся на сцену, и все благоговейно притихли. Мне вспомнилось совершенно иное настроение в пышном театре Октавиана, где зрители поднимались с мест и бросали в актеров финики, выкрикивая: «Медведя сюда!» Здешняя публика состояла в основном из молодых людей, но попадалось и несколько женщин, пришедших сюда с друзьями. Они тыкали пальцами и улыбались, но стоило поэту заговорить, как настала полная тишина.

— «Разочарование»! — объявил он.

Кое-кто захихикал.

— Что тут смешного? — тихо спросила я.

— До сих пор он писал об одних лишь победах, — ответил брат.

И Овидий начал читать:

Разве уродка она или, скажем, толстуха? Иль не была моей грезою столько ночей? Что же, сжимая красавицу, я обессилел, Делавшись грузом постылым на ложе любви? Как я желал, как она отвечала желаньям! Чресла же не откликались на зов, хоть умри. Зря обвивали мне шею ее белоснежные руки (Кости слоновой белее иль горных вершин в облаках), Не помогли поцелуи, пылавшие страстью, Ни язычок шаловливый, порхавший по коже моей. Бедра лилейные льнули к бедру бесполезно, Ласковый шепот напрасно струился из уст. Зря величала меня повелителем сердца, Зря добавляла все то, от чего закипит и скала. Будто бы ядом обмазан, лежал я в постели. Члены не слушались, все охладело во мне. Идол, доска, бесполезный довесок случайный, Мог бы я с тем же успехом растаять, как тень. Ну а случись мне дожить до почтенных седин, что же будет, Если уже и сейчас юность не служит себе?

Публика оглушительно хохотала, а он продолжал:

Стыдно! Мужчина, притом молодой, — ну и что же? С нею я был не мужчиной и не молодым. С ложа она поднялась, точно дева-весталка, Или сестра, что дремала с братишкой родным. Помню, не так уж давно белокурую Хлиду Дважды сумел ублажить, а Пито — три раза подряд, Либу — три раза, не думая о передышке. Ну а Коринна и вовсе за краткую ночь Девять настойчивых просьб прошептала на ухо — Все я исполнил! Быть может, опоен травой Иль фессалийскими ядами, сник я сегодня? Может, на воске пурпурном чертила мой знак Злая колдунья и в печень иголки вонзала?

Поэт все читал и читал о том, как постыдно не завершить начатое, а я с возрастающим недоверием смотрела на брата. Когда Овидий умолк, все зрители дружно встали с мест.

Александр повернулся ко мне.

— Ну как?

— Отвратительно, грубо. Это все, на что он способен?

— Тебе не понравилось? — воскликнул Луций, утирая выступившие от хохота слезы. — Ладно, есть и другие стихи. Целые оды возлюбленной Коринне.

— Той самой, которой он принадлежал девять раз? — процедила я.

— Это же сатира! — возразил брат. — Мы думали, тебя позабавит…

— Значит, я просто не в том настроении.

— А здание все же красивое, правда?

Хоть и с большой неохотой, но я согласилась. Для крошечной каменной постройки, втиснутой между лавками Кампуса, здесь было довольно мило. В Александрии мама никогда не посещала подобных мест, и вряд ли она бы обрадовалась, узнав, что ее родные дети наслаждаются грубой римской поэзией в римском театре, с золотыми буллами на шеях. С другой стороны, мамы больше нет, а Египет стал частью новой империи Августа. Только близость Марцелла и скрашивала мне изгнание. Услышав, как он задорно смеется в коридорах виллы или подбадривает криками колесничего в цирке, я на мгновение забывала о том, что Хармион и Птолемей мертвы, что нам уже никогда не вернуться в Египет нашего детства, что Рим отрекся от памяти о нашем отце.

Александр и Луций старались развеять меня, как могли. Однажды с родины пришли даже более-менее утешительные вести. Корнелий Галл, поэт и политик, назначенный Августом в качестве префекта над маминым царством, впал в немилость и наложил на себя руки. Египет остался без власти — лучшее время, чтобы послать туда меня с Александром. Впрочем, Август быстро нашел другого префекта. Сатурналии пролетели без единого повода для радости.

Первого января, когда нам с братом исполнилось по четырнадцать, Юлия подарила мне пару прекрасных сережек из золота с изумрудами, но даже подобная щедрость лишь растравила мои раны.