Дочь колдуньи

Хозяйку Исти, сестру праведной Ребекки Нёрс из Салема, арестовали, выпустили на свободу и вновь арестовали, когда одержимые дети из деревни Салем начали с новым неистовством выкрикивать, что она насылала на них свой дух, который щиплет, кусает и душит их. Двадцать восьмого числа в деревне Салем были выписаны новые ордера на арест, и, хотя, как это обычно бывает, делалось это втайне, люди узнавали о приходе констеблей заранее. Новость передавалась от соседа к соседу, пока однажды вечером тридцатого мая у нас на пороге не появился Роберт Рассел и не сказал, что мать будет арестована с первыми лучами солнца и должна будет предстать перед салемскими судьями.

Мы стояли в общей комнате, позабыв о недоеденном ужине, ослепленные и оглушенные, как ударом грома. Мать посмотрела на Роберта так, как если бы он сообщил, что наш вол свил себе гнездо на крыше, но, когда он стал уговаривать ее бежать, как делали другие, она покачала головой и продолжала собирать миски и чашки со стола. Тогда Роберт обратился к отцу:

— Томас, поговори с ней. Объясни.

Но отец сказал:

— Она все понимает. Ей решать, оставаться или бежать.

Меня обуял гнев, который даже переселил страх, когда я увидела, что отец не спешит спасать мать. Неужели она так мало для него значит? Неужели мы все для него так мало значим, что он не попытается уговорить ее, как Роберт, спрятаться и переждать, пока не минует опасность?

Ричард вышел из комнаты с помрачневшим лицом и сжатыми губами, направляясь в амбар, где собирался остаться до прихода констебля. Эндрю кружил по комнате, делая круги все меньше и меньше, как щепка, попавшая в опасный водоворот, пока Том не схватил его за руку и не усадил у очага. Том тяжело дышал, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, и в конце концов рухнул на пол, ибо у него подкосились колени.

Я переводила взгляд с отца на Роберта, отказываясь понимать нелепость происходящего. Мне хотелось нарушить тишину пронзительным воплем или биться головой о стену, лишь бы мать не увезли на тюремной повозке.

Какой-то шорох заставил меня повернуть голову к столу, и я увидела, как мать на меня смотрит. На ее лице не было ни страха, ни проклятия, ни даже печали, а только яростное осознание неизбежного. Она смотрела на меня так пристально и с таким пониманием, словно мы были в комнате одни, отгороженные от остального мира, и разговаривали без слов. Словно нас окружал кокон из материнского молока и железа. Так продолжалось, пока не заплакала Ханна. Роберт сказал, что тетушку Мэри с Маргарет тоже должны арестовать. Он ушел, пообещав, что, если мать передумает и решит бежать или если будет заключена в салемскую тюрьму надолго, они с женой о нас позаботятся.

Мать долго сидела у очага, после того как мы с братьями улеглись по постелям. Я ворочалась и пыталась освободиться от Ханниных рук, обвившихся вокруг моей шеи. Сон не шел. Я бесшумно вышла из комнаты и увидела, что мать с отцом сидят у огня напротив друг друга и разговаривают шепотом.

— Они как псы, которые нюхают свою задницу, — сказал отец. — Нет ничего слаще, чем запах собственной вони.

Мать засмеялась и придвинулась к нему ближе. Я поняла, что речь идет об аресте матери.

— Я буду говорить с ними с точки зрения здравого смысла. Они должны меня услышать, — сказала мать. — И тогда все эти девчоночьи россказни рассыплются как карточный домик. Судьи видели перед собой столько беспомощных, выживших из ума женщин и потому начали верить во всю эту чушь. Но я в здравом уме и не боюсь их. Они ведь юристы и судьи и должны блюсти закон.

Отец наклонился и заключил ее руки в свои, лежавшие у нее на коленях. Он гладил ее ладони большими пальцами.

— Марта, — сказал он, — им недоступен здравый смысл. С чего бы? Если все, что они здесь создали, существует для того, чтобы возить их на чужом горбу. Ты действительно сильная и смелая женщина. Только они тебя не услышат. На это они не способны.

Мать высвободила одну руку, погладила его по голове, по длинным непокорным кудрям, и сказала:

— Если я не поступлю так, то конца и краю этому не будет. «Без борьбы и жертв ничего не достигнешь, будь ты мужчина или женщина. Только так можно избавиться от тирании». Это ведь твои слова.

Он раздраженно тряхнул головой и проговорил:

— Это слова не мои, а тех, кто сполна за них получил, кто был убит и брошен гнить в безымянных могилах.

Она приложила палец к его губам.

— Неужели ты дашь мне светоч, а потом погасишь его? — спросила она. — Хочешь, чтобы я пустилась в бега? И кем я после этого буду? Рабыней, которую подгоняют пинком в спину. Кем я буду для детей и для тебя? Будешь ли ты любить меня как прежде, если я предам правду? Я не боюсь, Томас.

— Знаю, — ответил отец. — Поэтому я боюсь.

Под моими ногами скрипнули половицы, и мать увидела, что я прячусь в темноте. Она поднялась и велела мне быстро одеваться. Я набросила на себя юбку, позабыв о фартуке, и всунула ноги в башмаки без чулок, потому что решила, что она передумала и хочет бежать вместе со мной. Мои надежды рухнули, когда она сказала отцу:

— Вернусь через два-три часа. Мне нужно кое-что передать Саре.

Стояла кромешная тъма, так как луна была на ущербе. Но было тепло и душно, и вскоре мои подмышки стали влажными от пота. Мать шла так быстро, что мне пришлось бежать, чтобы не отстать от нее. На плече у нее висела холщовая сумка с чем-то тяжелым. Мы шли по тропинке, ведущей к дому Роберта, но затем свернули на юг и оказались среди дубов и вязов. Я поняла, что мы идем в долину Гиббета. Мне представились грибы и цветы, лапчатка и фиалки, что должны были расти повсюду, но в темноте их было не разглядеть. Пройдя около сотни шагов по лугу, мать подвела меня к небольшому холмику, на котором рос одинокий вяз. Она остановилась и повернулась ко мне лицом.

Она говорила с таким напряжением в голосе, что ее дыхание словно опалило меня.

— Ты знаешь, куда я отправлюсь завтра? — (Я кивнула.) — Знаешь почему? — Я снова кивнула, но она попросила: — Тогда скажи.

Я открыла рот и сказала тоненьким голоском:

— Потому что говорят, что ты — ведьма.

— Знаешь, почему Мэри и Маргарет арестовали? — спросила она.

— Потому что их тоже считают ведьмами, — ответила я.

Тогда она положила мне руки на плечи так, чтобы я не могла отвести взгляд, и сказала:

— Нет. Их арестовали, чтобы заставить признаться дядю, а также в надежде, что они обвинят в колдовстве других. Завтра за мной придут, но я не признаюсь и не стану обвинять других. Понимаешь, что это значит?

Я хотела было замотать головой, но тут мне на ум пришла ужасная мысль, и, вероятно, мои глаза расширились. Мать мрачно кивнула и сказала:

— Когда им не удастся вырвать у меня признание, они придут за вами, и не важно, что ты ребенок. В салемской тюрьме и сейчас томится немало детей. — Она увидела выражение моего лица, нагнулась и прижала меня к себе. — Если за тобой придут, ты скажешь им то, что они хотят услышать, дабы спасти себя. И передай Ричарду, Эндрю и Тому, чтобы они сделали то же самое.