Дочь колдуньи

— Интересно получается. Выходит, мне было всего два года, когда я стала ведьмой. Я что, при помощи погремушки колдовала?

Как только мать удалили из зала суда, девушки успокоились и вели себя тихо, пока для допроса не выводили очередного мужчину или женщину. Ричард видел, как шериф бросил мать на другую телегу и направился на юг, в сторону салемской городской тюрьмы. Она лежала на голых досках, потому что на дно повозки даже не положили солому. Ричард двинулся следом, но мать отрицательно покачала головой, и ему ничего не оставалось, как возвращаться назад в Андовер. Он пришел домой до ужина и рассказал нам об увиденном. Мы сидели молча в косых лучах сумеречного света. Но до того, как совсем стемнело, я вышла из дому, и, хотя отец позвал меня обратно, я не ответила и побежала бегом на постоялый двор Чандлера. Я решила поджечь их коптильню или отрезать волосы Фиби Чандлер, пока та спит, но у меня с собой не было ни факела, ни острого инструмента. На подходе ко двору я увидела трех мужчин, занятых сооружением какой-то хозяйственной постройки, а к ним с ведерками, наполненными провизией и пивом, направлялась Фиби Чандлер.

Я перебежала через дорогу и, невидимая в вечерних сумерках, затаилась среди чахлых сосенок, окружавших постоялый двор с трех сторон. Я подождала, пока работники закончат ужин, соберут инструменты и разойдутся. Фиби осталась подбирать остатки еды и пива.

Я не сомневалась, что могла бы подойти к ней совсем близко и она бы меня не увидела из-за слабого зрения и потому, что на темном небе еще не было луны. Однако, продолжая скрываться в тени деревьев, я окликнула ее голосом низким и страшным:

— Девочка, что ты там делаешь?

От неожиданности она взвизгнула и не то чтобы выронила, а прямо-таки отбросила ведерки. Она выворачивала шею, пытаясь разглядеть, кто говорит. Когда она нагнулась, чтобы подобрать рассыпавшиеся тарелки и миски, я снова окликнула ее:

— Девочка, куда идешь ты?

Фиби вскрикнула, подобрала, какую могла, посуду и бегом бросилась к постоялому двору.

Держась в тени, я побежала следом, нарочно дыша тяжело и прерывисто, словно за ней гонится голодный злой волк, и прекратила погоню, только когда она со всего маху врезалась в кухонную дверь. Я наблюдала, как она отчаянно бьется в дверь, позабыв от страха, что та открывается наружу. Я смотрела и мысленно хохотала над тем, как Фиби стучит, вопит и умоляет впустить ее. Наконец мать услышала крики и, испугавшись, что дочери грозит неминуемая смерть, с силой толкнула дверь и сбила Фиби с ног. Та закричала от боли, рыдая, уткнулась в дородную материнскую грудь и сквозь рыдания поведала, что какой-то дух гнался за ней во дворе. Когда я возвращалась домой, то поначалу упивалась сладким чувством мести. Но вскоре, словно набросившийся сзади испуганный мул, меня охватили темные и мрачные мысли. Даже если столкнуть Фиби Чандлер в колодец, это не освободит мать из тюрьмы. И никакие детские проказы не способны изменить решение суда.

Когда я вернулась домой, была уже поздняя ночь, но спать никто не ложился, и, хотя отец пристально на меня посмотрел, вопросов задавать не стал. На столе оставались несколько зачерствевших ломтей хлеба и мясо, но у меня не было сил убирать со стола, и я оставила все как есть. Взяв на руки Ханну, я понесла ее в постель, впервые благодарная ей за то, что она мертвой хваткой вцепилась мне в шею. Долго было не уснуть, и сцены допроса матери в моем воображении становились все абсурднее и страшнее. Я вспоминала все, о чем она мне говорила прошлой ночью, и гадала, скоро ли придут за нами. Думала о материнской книге, в которой описывались кровавые злодеяния, и о девочках, говоривших на суде, что мать велела им расписаться в книге дьявола. Всю ночь я то проваливалась в сон, то просыпалась. Я горела как в лихорадке и с ужасом спрашивала себя, не исходит ли от красной книги, закопанной под вязом, запах жженой конопли и серы.

Пришел июнь, и, поскольку сев был закончен, было решено, что Ричард с отцом будут каждый день по очереди ходить в Салем и носить матери еду, пока она ожидает вердикта суда. Мы не могли подвергать лошадь риску, да и, по правде сказать, отец своим пружинистым шагом передвигался быстрее, чем любая лошадь. До места и обратно нужно было пройти двенадцать миль, срезая путь по южной дороге через Фоллс-Вудс. Иногда Роберт Рассел давал нам свою лошадь, и тогда мы брали достаточно провизии, чтобы накормить мать и тех узников, о которых некому было позаботиться. Раз в неделю отец приносил матери чистую сорочку вместо той, что успевала засалиться за неделю, и целебную мазь, чтобы смазывать натертую кандалами кожу. Когда отец в первый раз принес грязное белье, оно кишело вшами и по краям было покрыто коркой испражнений, ее или чужих. У матери были месячные, и на сорочке осталось большое бурое пятно там, где протекла кровь. Я дважды прокипятила ее в щелочи, чтобы убить паразитов, и в чан попало достаточно моих соленых слез, чтобы отбелить пятно, но оно не сходило. Я свернула сорочку так, чтобы спрятать пятно, и проложила складки лавандой, чтобы в заточении мать могла ощутить свежий приятный аромат.

В начале заточения отцу пришлось взять с собой деньги, чтобы оплатить салемскому шерифу стоимость ручных кандалов. Те, кто содержался в кандалах, должны были заплатить за них шерифу Джорджу Корвину, так же как и за любую провизию, принесенную в тюрьму его женой. Говорили, что, когда арестовали Джона Проктора и его жену, у них не нашлось денег и шериф вынес из их дома все, что только можно было вынести. Он даже вылил из бочки пиво, чтобы увезти деревянную тару, а потом и суп из кастрюли, что был оставлен детишкам Прокторов, которые осиротели после ареста родителей.

Наша жизнь приобрела ровный, упорядоченный ритм, мы были заняты каждый своей работой и старались выполнять ее как можно лучше. Так пес, потерявший переднюю лапу, способен охотиться, питаться и передвигаться на трех лапах. А по состоянию души мы, скорее, напоминали морскую звезду, которую в середине проткнули ножом, — ее лучи шевелятся и двигаются, но все вразнобой, словно нанесенная рана уничтожила тот центр, который удерживал их вместе.

Каждый выполнял свою работу, хотя в отсутствие матери дел стало в два раза больше, но мы доводили их все до конца, самостоятельно отвечая за сделанное. Ни отец, ни Ричард ни слова не говорили о том, что видели и слышали в салемской тюрьме, и нам приходилось лишь догадываться, что там происходит, основываясь на скудных сведениях, которые приносили немногие жители Андовера, кто не боялся к нам приближаться. Это была семья преподобного Дейна и Расселы. Вскоре мы тоже стали молчаливы. Прекратились подшучивания, поддразнивания, все остроты. Мы даже жаловаться перестали. Как пелена моросящего дождя, тишина накрыла наш дом и поля. Обычно уравновешенный и сдержанный, Ричард погрузился в мрачное, ожесточенное и непреклонное безмолвие, и любые попытки выпытать у него хоть что-то мольбами или докучливыми вопросами заканчивались тычком или подзатыльником.

Эндрю, растерянный и страдающий из-за отсутствия матери, мог часами стонать, пока Ричард не награждал его затрещиной и его путаные мысли не прояснялись хоть ненадолго. Наверное, он старался больше всех, бегая с поля или от амбара на кухню, чтобы помочь мне сдвинуть заслонку печи и поставить кастрюлю на огонь или забрать Ханну, чтобы та не путалась у меня под ногами. Ханна, так до конца и не привыкшая к матери, после ее ареста стала еще более беспокойной и капризной. Она закатывала истерики по малейшему поводу и цеплялась за мои ноги, как плющ за кирпичную стену. Собственные тревоги и усталость сделали меня раздражительной и вредной, и не раз я щипала ее за руку с такой силой, что оставались синяки. Когда ее плач становился невыносимым, я давала ей свою куклу, и на время она успокаивалась. Иногда я давала ей пригоршню июньской земляники, мелкой и сладкой, и смотрела, как она вытирает руки о юбку и как от густого красного сока на ткани остаются пятна, как от крови.

Много раз, когда я просыпалась среди ночи и не могла снова заснуть, я давала себе обещание поговорить с братьями и предупредить их, что в любую минуту за нами может прийти шериф и арестовать нас. Каждую ночь я принимала решение заставить их наутро дать то же обещание, что я дала матери: сказать судьям то, что те хотели услышать, и тем спасти себя. Но шли дни, а я так и не могла набраться духу и заговорить, будто бы мое молчание могло спасти нас от заключения. Я начала верить, что если мать будет продолжать настаивать на своей невиновности, то ее скоро отпустят.

Однажды, через несколько недель после ареста матери, я заговорила об этом с Ричардом, когда мы пытались выудить ведро, упавшее в колодец. Веревка была старой и в конце концов оборвалась. Ричард привязал к веревке железный крюк и пытался подцепить на него ведро. Я перегнулась через край колодца и светила фонарем. Колодец вырыли еще во времена нашего деда, и камни были скользкими от зеленого и черного лишайника и переплетающихся корней деревьев. Воды в колодце было мало, так как пруд Бланчарда, питавший его подземными водами, летом пересох от жары.

День был пасмурный, все небо заволокло темными тучами, и мы изо всех сил старались выудить ведро, пока не пошел дождь. Все замерло, как случается перед грозой. Было душно. Мы склонились точно над покрытой мхом пещерой, и от света фонаря, освещавшего нас снизу, наши лица сделались зелеными, как у гномов. Ричард нетерпеливо передвигал мою руку с фонарем туда-сюда, чтобы лучше видеть ведро, плавающее в черной воде. Его лицо было совсем рядом с моим, и я увидела, что его подбородок порос темной щетиной, так как утром он не побрился отцовским лезвием.