Дочь колдуньи

Стонущая женщина засовывает пальцы в рот, а я горячо молюсь, как никогда раньше не молилась, чтобы мы могли поменяться страданиями. Чтобы мне досталась боль ее воспаленной челюсти, если бы она смогла перенести мои муки от содеянного. Она начинает отчаянно ковырять что-то рукой, и я вижу, как по руке, просачиваясь сквозь пальцы, струйкой течет кровь. Второй рукой она оттопыривает губу, чтобы было легче выкручивать зуб. Ногтями женщина расковыривает десну и наконец вырывает зуб. С изумлением она смотрит на черное зерно у себя в ладони, а потом на ее лице появляется выражение полного блаженства. Она показывает мне своего демона, улыбаясь окровавленными губами. Я ложусь на солому, отвернувшись от нее, и всем телом прижимаюсь к Тому. Мой демон по-прежнему корчится у меня внутри.

Когда на следующий день пришел доктор Эймс, я не села, не поздоровалась с ним и даже не взглянула на него. Он спросил Тома, ела ли я что-нибудь, и, приложив ухо к моей груди, послушал, как бьется у меня сердце. Успокоившись, он взял меня за руку и сказал:

— Сара, ты должна верить, что твоя невиновность будет доказана в суде. Уважаемые люди пишут губернатору петиции. Пасторы из Бостона и ваш преподобный отец Дейн обращаются непосредственно к преподобному Инкризу Матеру, отцу Коттона Матера, убеждая его сделать процессы хотя бы немного более разумными. — Он наклонился ко мне, чтобы заглянуть в глаза. — Многие из нас собирают пожертвования, чтобы вас выпустили под залог. И других детей тоже.

Я представила наше возвращение в сломанную скорлупу, что когда-то была моим домом. В комнатах беспорядок, так как никто в них не убирался. Очаг покрыт золой и копотью, так как никто не прочищал дымоход. Поля заросли и одичали, так как одному человеку со всей работой не справиться. Пять душ кружат по пустому дому, по каждой комнате, тщетно ища могилу, которая принесла бы конец их отчаянию.

— Сара, я знаю, ты скорбишь по матери, но она там, где мы все хотели бы оказаться.

— Она в неглубокой яме, — сказала я безучастным голосом.

Прищурившись, он осуждающе посмотрел на женщин вокруг, покачал головой и нахмурил брови. Потом сказал тихо, чтобы только мы с Томом слышали:

— Ваш отец не оставил ее в этом ужасном месте. Он похоронил ее подобающе. Можете мне верить. Он и многие другие вернулись под покровом ночи, чтобы перенести своих близких в тайные места.

Я представила, как отец возвращается к Висельному холму, чтобы достать коченеющее тело матери из ямы, и содрогнулась. Доктор Эймс плотнее укутал шалью мои плечи и какое-то время молча сидел рядом, сжимая и разжимая мои пальцы в своей ладони. Я почувствовала, как от его прикосновений мои веки отяжелели, и меня стало клонить ко сну. Я буду спать долго, крепко и мирно. Когда мать будила отца по воскресеньям, я слышала его низкий голос из-под одеял. «Не буди меня, я вижу сон», — просил он по-валлийски. Под словом «сон» он имел в виду сказочное сновидение, волшебный сон, более глубокий, чем обычный. Туманная дрема, не знающая времени. Я чувствовала, как сознание мое затуманивается, погружаясь в забытье. Но доктор снова заговорил, и что-то в его голосе заставило меня прислушаться.

— Не знаю, что тебе известно о твоем отце, Сара. О его прошлом, до того как он приехал сюда из Англии. Возможно, ты почти ничего о нем не знаешь, и я не имею права рассказывать тебе о событиях, которые… — Он замешкался, подбирая слова. — Твой отец был солдатом, он долго и храбро сражался за Кромвеля. Здесь многие мужчины гордятся тем, что сражались за Кромвеля и его парламент, но предпочитают не говорить об этом. Однако, до того как бороться за парламент, твой отец был солдатом короля и поддерживал монарха, как и все его родичи. Со временем он стал понимать вместе со многими великими людьми того времени, что в страданиях народа главным образом повинен король. Тирания несправедливых королевских налогов и религиозная нетерпимость…

Я открыла глаза. Доктор Эймс замолчал и улыбнулся, видя детское недоумение на моем лице. Сжав мою руку, он спросил:

— Ты не понимаешь, о чем я говорю, да? — Я покачала головой, и он продолжил: — Тогда я просто скажу, что твой отец самый смелый из всех. На своих плечах он носит тяжкий груз убеждений и потерь. Человека более слабого эти потери вогнали бы в землю. Ты думаешь, он позволил бы нескольким маленьким обманщицам служить препятствием для исполнения долга перед своей женой?

Я тихо сказала:

— Не знаю, что он будет делать дальше. Но мать он не спас.

Доктор Эймс опустил голову и сказал:

— Легче убить тирана мечом, чем избавить целые графства от плена охвативших их предрассудков. Он не мог спасти ее, Сара, не подвергая жизнь твою и твоих братьев огромной опасности.

Я ничего не ответила, и доктор начал складывать свои инструменты и пузырьки в чемоданчик.

— Отец не успокоится, пока не заберет вас отсюда домой, — сказал он, уходя.

К своему ужасу, я вдруг вспомнила, что так и не передала отцу сообщение доктора. Потянув рукав его черного кафтана, я призналась:

— Я забыла передать ему ваши слова.

Он погладил мою руку и отцепил ее от рукава со словами:

— Тогда передашь, когда увидишь в следующий раз. Ему важно знать, что у него есть друзья. А сейчас тебе надо поспать. Я скоро снова приду.

Доктор Эймс попрощался с Томом, наказав ему проследить, чтобы я съела свою долю хлеба, что он принес.

Весь остаток дня я крепко спала, а проснувшись в сумерках, почувствовала першение и боль в горле, будто туда влетел и бьет крылышками мотылек. Я проспала еще несколько часов и проснулась с горящей головой и пронизывающим до костей ознобом. Сперва кашель был сухим, но быстро сменился хриплым, идущим из глубины груди. Том приложил руку к моей шее и тотчас отдернул, будто обжегся. Он попросил хозяйку Фолкнер подойти поближе, но, увидев, что я заболела, та попятилась назад, сказав:

— Ее надо укутать поплотнее. Пусть отец принесет супа, или размачивай хлеб в воде — ей нельзя есть твердую пищу. Прикладывай компрессы ко лбу. Больше ничего сделать нельзя.

Она крепко прижала к себе дочек, и три пары глаз смотрели на меня скорее со страхом, чем с сочувствием.

Во второй раз за время нашего заключения в салемской тюрьме Том выступал сиделкой. Холодными ночами он укрывал меня своей курткой, обменивал свою долю хлеба и мяса на пюре, суп или порцию некрепкого пива, которые я могла бы протолкнуть через свое горящее горло. Через несколько дней я вступила в такую стадию лихорадки, когда периоды бодрствования коротки и туманны, а сны отчетливы и ярки. Это состояние сродни сумасшествию — все, что ты видишь и слышишь во время лихорадки, кажется нереальным, как только жар спадает и болезнь отступает.

Однажды я увидела, как дверь камеры открылась сама по себе и невероятно худой темный человек с длинными руками и ногами раскачивался на ней, как трость на ветке. У него было узкое лицо с угловатыми чертами. Он улыбался, приложив палец к плотно сжатым улыбающимся губам, будто делился со мной каким-то опасным секретом. Когда я перевела взгляд на Тома, чтобы показать ему незнакомца, а потом обратно, человек исчез. Дверь была надежно заперта, и никто не смотрел в сторону дразнящегося человека. Я слышала то голос отца, то доктора Эймса, но не видела их. Они звали меня, велели вставать и приниматься за завтрак или садиться за прялку. Когда я им отвечала, мой голос звучал у меня в ушах оглушительно громко и дерзко.