Дочь колдуньи

Их увели вверх по лестнице, заперев дверь. Я увидела очертания лица Ричарда у решетки напротив, его настороженные глаза лихорадочно блестели. Дверь наверху снова открылась, и шериф спустился за последним заключенным. Я хотела позвать мать, но голос меня не слушался. Послышался убийственный скрежет ключей, и дверь отворилась, но еще долгое время темный зев камеры оставался пустым. Когда она вышла, жмурясь от света фонаря, то показалась хрупкой и невесомой, как воздух, который она хватала потрескавшимися, кровоточащими губами. На ней была только нижняя сорочка, и мать обхватила себя руками, которые были стерты кандалами до мяса и сухожилий. Кандалы ей снял накануне вечером тот же кузнец, что некогда ее заковал.

Она с трудом шла по коридору, и, когда заглянула в мои глаза, мне не потребовалось слов, чтобы понять, какие чувства она испытывает ко мне и братьям. Ее любовь выражалась в исхудавшем теле: она отказывалась от пищи, должно быть, несколько недель, чтобы нам досталось хоть чуточку больше хлеба. Она продала свое платье за маленький кусочек мяса. Она передавала детям свою порцию воды, чтобы они могли утолить жажду и выжить. Ей не дали остановиться, дотронуться или обнять сыновей и дочь, но она нашла каждого из нас глазами и остановила свой взгляд на каждом в гордом молчании. Все, что мы могли сказать ей о своей любви и печали, было сказано накануне вечером. Ее последними словами, обращенными ко мне и произнесенными, когда камеры погрузились в сон, были: «Смерти нет, коли есть память. Помни меня, Сара. Помни меня, и часть меня будет всегда с тобой».

Проходя мимо, она коснулась пальцем своей груди и протянула его ко мне, рисуя невидимую нить, соединяющую нас, — нить надежды, неразрывности и понимания. Ее сильная воля в последний раз проявилась в том, что она поднялась по лестнице без посторонней помощи, не спотыкаясь и не падая на четвереньки. А потом дверь над нашими головами распахнулась настежь и тут же захлопнулась.

Ослепленную дневным светом, ее бросят на телегу вместе с четырьмя мужчинами. Ее руки будут связаны веревками, и она с трудом удержится на ногах, когда телега резко вывернет из Тюремного переулка на главную улицу. Телега проедет мимо домов судей и присяжных, и толпы народу соберутся на улицах, чтобы посмотреть, как осужденных повезут на запад, в сторону Висельного холма. Телега переедет по Городскому мосту, перекинутому через Северную реку с ее сернистыми водоемами, которые наполняются лишь во время прилива, а затем на развилке, там, где прямо идет Бокс фордская дорога, а южнее отходит Старая дорога, телега поедет вверх по тряской тропинке к подножию Висельного холма. Там посмотреть на казнь соберутся десятки мужчин, женщин и детей из города Салем, деревни Салем и других городов, чтобы души их извлекли урок, очистились и, в конце концов, получили пользу от этого зрелища. Среди собравшихся будут и пасторы, в том числе и самый известный из них — преподобный Коттон Матер.

Сегодня на этом месте растут акации. Но в то время там стоял гигантский дуб с мощными ветвями, которые могли бы выдержать вес двадцати человек, не говоря о горстке исхудалых узников. К стволу дерева приставят лестницу, и шериф, которого все знают, наденет полагающуюся по этому случаю маску, не для того, чтобы скрыть лицо, но как дань установившейся английской традиции. Для сбережения сил он начнет с самого тяжелого по весу и выведет и поставит на лестницу Джона Проктора, а затем Джорджа Берроуза. Наденет петли им на шею и столкнет в никуда. За ними последует Джон Уиллард, а потом Джордж Джейкобс.

Последней будет моя мать. Ее хрупкое, ослабевшее тело, уже готовое к долгожданному освобождению, палач втащит на лестницу за плечи. Завяжет петлей на шее старую веревку и столкнет осужденную в летний ветерок. Небо будет синим и безоблачным, чтобы ничто не мешало Богу смотреть на казнь, чтобы никакие тучи не заслоняли освещающие действо солнечные лучи. Никакого дождя, похожего на пролитые слезы, никакого ветра, посланного в наказание зевакам, стоящим полукружием у дерева в напряженном испуганном ожидании. Сношенные и потрескавшиеся башмаки, сбитые оттого, что много лет топтали землю, упадут с ее ног. Шея вытянется и хрустнет. Ворота жизни закроются и рухнут. Глаза будут что-то искать, борясь с закрывающимися веками. Будут искать и найдут высокую фигуру, стоящую одиноко на пригорке позади толпы. Гигант из Кардифа, как обещал, будет стоять за всех нас, с непокрытой головой, неподвижно, освещаемый меркнущим светом жизни, как стрелка истинного компаса, которая показывает на север, за Салем, в сторону Андовера, и еще дальше, туда, где будет ее вечный дом.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Август — октябрь 1692 года

Мне снится сон, и во сне я в тетином погребе. Я знаю, что это погреб, потому что там холодно и сыро и чувствуется затхлый запах проросших под землей корнеплодов. В бархатно-коричневой темноте видны очертания корзин, которые мы с Маргарет наполняли осенью и которые потом снова опустеют за долгие зимние месяцы. Над головой слышны шаги. Кто-то ходит по общей комнате дядиного дома. Слышны голоса и смех, тихий и неясный, он проникает в погреб, как древесная пыль через половицы. Надо мной жизнь и свет. Но дверь погреба заперта, и у меня в руках лишь крошечный огарок свечи с почти полностью сгоревшим фитилем.

Я громко кричу, но меня никто не слышит. Пинаю ногами земляные стены, но выхода нет. Вслушиваюсь в окружающий меня мрак и различаю какие-то шорохи, похожие на вздохи, доносящиеся из всех закоулков. Они непохожи на суетливое шебуршание мышей или крыс. Звук гораздо мягче и слабее. Но и настойчивее. Так шуршит крылышками жук или трясет панцирем саранча на стебле пшеницы. А может, так шуршат корни, прорывающиеся в погреб сквозь земляные стены? Тонкие, слабые корни, некоторые не толще паутины, ползут к середине погреба, где я сижу. Привлеченные моим теплым учащенным дыханием, они оплетают мои ступни и лодыжки, ладони и запястья. Затем обвиваются длинными завитками, будто заключая в нежные объятия, вокруг моих бедер, талии, груди. Объятия сжимают меня все крепче, мне не высвободиться. Вот они уже достигли моего лица. Свеча замигала и погасла. Я сижу в полутемном погребе, рот заткнут и нем, уши глухи, широко раскрытые глаза слепы. И тут я просыпаюсь. После смерти матери этот сон будет мне сниться снова и снова, и всякий раз я буду просыпаться в камере салемской тюрьмы. И будет идти дождь.

Синее летнее небо поглотили мрачные, тяжелые тучи, которые топили молнию, прежде чем она вспыхивала, и превращали раскаты грома в глухое бурчание. Дождь просачивался сквозь осыпающийся раствор между камнями стен и сбегал ручейками через открытые окошки. Он превращал солому на полу в кислое гнилое болото, и наши ботинки промокали насквозь. Мы проводили дни, прижавшись друг к дружке, чтобы согреться, стараясь держаться как можно дальше от мокрых стен. Если иметь в виду, что в салемской тюрьме было заключено столько ведьм — более шестидесяти женщин, томившихся в кандалах, — то крыша должна была давным-давно слететь со стропил, а мы все освободились бы. Но гвозди в балках продолжали ржаветь, решетки на окнах оставались прочны, засовы накрепко заперты, и все, от самых маленьких до самых старых, по-прежнему носили на себе цепи весом по восемь фунтов.

Дождь, неистовый и непредсказуемый, пришел с северо-востока и пронесся с побережья от Фалмута до Уэллса и Киттери и дальше до Солсбери, подобно черной кобылице, наевшейся крапивы. Бурные течения у мыса Анны двинули грозовые тучи вглубь материка, от Марблхеда в направлении Мерримака, и вместе с ветрами в деревню Салем пришли бредовые видения и раздражительность. К сентябрю будут арестованы более тридцати женщин и тринадцать мужчин из Андовера, половина из них малолетние. У девушек из Андовера, как у их сестер из Салема, начались странные припадки, и преподобный отец Барнард, когда прихожане собрались на молитву, потребовал провести проверку прикосновением, чтобы выявить их мучителей. Седьмого сентября многих уважаемых жителей Андовера собрали в молитвенном доме и построили в ряд у кафедры, чтобы до них могли дотронуться визжащие и дрожащие девушки. Страдания этих девушек якобы мгновенно прекращались, как только они дотрагивались до ведьмы, которая наложила на них заклятие. Двери тюрьмы открывались и закрывались, открывались и закрывались, и вскоре семь родственников преподобного Дейна уже спали на расстоянии вытянутой руки от меня. Внука преподобного отца, тринадцатилетнего мальчика, поместили в мужскую камеру, где сидели Ричард и Эндрю.

Пострадала не одна семья Дейна. Проснувшись, Андовер узнал, что ведьмы поселились повсюду: в каждом доме и на каждом поле. Дочь, которая сушила травы на кукурузной сапетке, попадала под подозрение. Племянница, которая оставила отпечаток большого пальца на буханке, перед тем как поставить ее в печь, занималась колдовством. Любящая жена, которая откидывает простыни на супружеском ложе, оказывалась суккубом, высасывающим жизненные соки из тела мужа. Грубое слово, неулаженная ссора, проклятие или ругательство, сказанное в сердцах пятнадцать лет назад, вспоминались, переосмыслялись и обнародовались. Человек по имени Мозес Тайлер обвинил и посадил в тюрьму свою сестру и пять ее дочерей, а также свекровь одного брата, жену и трех дочерей другого. Таковыми были милосердие и великодушие, проявленные по отношению к женщинам в молитвенном доме преподобного Барнарда в ту позорную и постыдную среду. Так преподобный Барнард стал неоспоримым духовным вождем осажденного города, бестрепетно одолев своего старшего обездоленного коллегу.

С новыми заключенными в камеры пришел страх, как рубцы от побоев. Никто не мог с уверенностью поручиться, что бок о бок с невинными не сидят ведьмы. Теперь по «хорошей» камере ходить было невозможно. Места хватало, только чтобы поменять положение тела, да и то лишь с согласия соседей. В камере никогда не наступала тишина. Многие женщины от сырости начали сильно кашлять, и ночью было даже шумнее, чем днем. Сару Уордвелл, нашу соседку из Андовера, чей дом стоял к северу от нашего, арестовали со старшей дочерью и младенцем, которому еще не исполнилось и года. Младенец, маленький и слабый, долго и натужно плакал перед рассветом. Сэмюэля Уордвелла, отца ребенка, который лежал в мужской камере, приговорят и повесят до конца месяца. Женщина, у которой болел зуб, истошно кричала всю ночь и большую часть дня. Спиртное, которое в нее вливали все в большем и большем количестве, ей уже не помогало. Мне тоже дали выпить спиртного, чтобы я перестала кричать и биться в истерике от ужаса и боли, когда мою мать вывели из камеры в последний раз.