Дочь мента

– Эй, моя маленькая ревнивая Бэмби, ты чего? – вновь приподнимает мой подбородок, заглядывая в глаза. На этот раз несравнимо нежнее, поглаживая большим пальцем, словно успокаивая. Он с такой лёгкостью играет моими чувствами, будто ему выдали нотную грамоту, прописанную специально под меня. Одно слово «моя», и внутри разливается тепло, заполняя каждую клеточку. 

– Я не твоя, – обиженно огрызаюсь, чувствуя на его губах смех, когда он касается ими моей щеки. Прикосновение лёгкое, невесомое, вызывающее мурашки и мелкую дрожь. Его рука ложится на мой живот и поднимается не спеша по коже. Я слишком поздно осознаю, что полы халата окончательно разошлись и я стою почти голая перед Богданом в одних трусиках. Должно быть, это заразно, но я совсем не испытываю сейчас стыда. Стоять обнажённой перед ним кажется удивительно естественным. 

– А чья? – слышу слова, но не сразу осознаю их значение. Его губы блуждают по моей шее, покрывая поцелуями. Он убирает мои волосы на одну сторону и стягивает с плеча халат, лаская доступную территорию кожи. Я таю, а мои мозговые клетки стремительно умирают, и вот от меня уже ничего не остаётся, когда его ладонь накрывает мою грудь. Я сама подаюсь ему навстречу, мне хочется сильнее его почувствовать. Желание настолько острое, что просто сводит с ума, скручивает до стона в узел. И я понимаю, что очень близка к тому, чтобы просить. Но о чём? 

Тянусь к его губам, пропуская волосы сквозь пальцы. Поцелуй как дыхание, как глоток свежего воздуха, совсем не похожий на те, пропитанные дымом, что остались в ночном клубе. Махровый халат скользит по коже, падая к ногам. Я испытываю лишь освобождение, осознавая, что избавилась совершенно ненужной преграды, которая только мешала. Тугая налитая грудь болит от возбуждения, и я трусь сосками о его кожу, слыша, как он резко вдыхает воздух. Он отрывается от моих губ и утоляет болезненную потребность ощутить, как его зубы прикусывают сосок, втягивая в рот, даря неземное удовольствие. 

Я сразу понимаю, что неустанно повторяю его имя, мольбой слетающее с уст. Его движения грубы, порывисты, но они превращают меня в вязкий тягучий мёд, влагой стекающий в трусики. Богдан опускается на колени и спускает моё скудное белье по ногам, целуя мелко подрагивающий живот. 

В ужасе замираю, наблюдая, как его губы касаются моего лобка, и смотрю на него до тех пор, пока он не поднимает на меня полные порока глаза. Пальцы сжимают мою икру и тянут вверх, так что моя стопа оказывается на его плече. И вот я совершенно открыта перед ним. Никогда не чувствовала себя настолько незащищённой до того мгновения, пока его язык не прошёлся по клитору. Мои пальцы замирают над его головой, словно какая-то часть моего разума стыдится происходящего, но я с лёгкостью избавляюсь от неё. 

То, что он делает со мной, похоже на изощрённую пытку. Он целует меня там с такой жадностью, будто хочет выпить до дна, поглотить, доводя движениями языка до исступления. Оргазм накрывает меня с головой, награждая теплом, которого я всю жизнь была лишена, он подарил мне его, как Прометей - людям огонь. Сквозь тело ещё проходят разряды тока, я в полубессознательном состоянии прилипаю к стене. Наверняка бы упала, если бы Богдан, поднявшись, меня не придержал. 

Он шепчет мне на ухо какие-то слова успокоения, но мозг не в силах сейчас их обработать. Когда горячая головка члена касается моих половых губ, я замираю, ловлю губами воздух, потому что воспоминания о боли, доставленной его габаритами, ещё свежи. Но стоит ему войти в меня, мягко, как по маслу, я выгибаюсь, желая принять его как можно больше. Всё так как должно быть, он там, где нужно, никакого дискомфорта нет. Только жажда, которую он утоляет с очередным погружением в моё тело. 

Мои ноги охватывают его торс, и я вторю его движениям во мне, направляясь ему навстречу, беспорядочно целуя, сильно оттягивая его волосы назад. 

Богдан, вбиваясь в моё тело, раскачивает на волнах удовольствия, наполняя собой, пока с очередной фрикцией меня не уносит куда-то очень далеко. Чувствую себя шхуной, дрейфующей в океане, не чувствуя ни рук, ни ног, только безграничную лёгкость. 

На моих губах его рот и собственный вкус. На липкой коже капельки пота, и я почему-то совершенно бессознательно провожу языком по его скуле, словно кошка, вылизывающая своего хозяина. Моего хозяина.

Глава 12. Богдан

Её запах, нежность кожи, тепло прикосновений действовали на меня словно дурман, стирая все мысли. Я позабыл о боли, о ране, которую нужно будет снова показать врачу, о брате и задании Хмеля, о том, что голова должна оставаться холодной. Всё это больше походило на помешательство или приворот, потому что последнее время единственное, о чём я мог думать, это Бэмби. Я обманул её, сказав, что в ближайшие дня три нам лучше не высовываться из домика, потому что меня ищут, и единственное, чему мы предавались всё это время, иначе как грехом назвать нельзя. 

И сейчас я лежал, пялясь в потолок немигающим взглядом, пока рядом спала Ульяна. Мы трахались весь минувший день, и я никак не мог ею насытиться и до сих пор чувствовал сосущий голод, пожирающий изнутри. 

Кажется, только сейчас кровь отлила обратно к мозгу и моя мыслительная деятельность вновь начала функционировать. Я понимал, что с той ночи в клубе мной руководили одни инстинкты: найти, утащить в своё логово и трахнуть. А теперь, удовлетворив свои потребности, я смог оценить масштаб совершённой мной глупости. 

При этом я понятия не имел, что испытываю к Бэмби. Чувство новое, неизведанное и пугающее до чёртиков. Стоило посмотреть на неё или просто вспомнить растерянный взгляд карих глаз, как всё нутро затапливало теплом. Не только пах, но и выше, обогревая орган гораздо опаснее для душевного равновесия, чем член. 

Мысли бурлили в голове от одной лишь попытки предположить, что может случиться, если мы будем вместе. Накинул куртку и вышел полуголый, в тонкихспортивных штанах, подышать свежим воздухом через фильтр сигареты. Прислонившись лбом к ледяному перекрытию, потёрся об него немного в надежде, что холод потушит пожар в голове, но ни черта не получалось. 

– Богдан, – раздаётся за спиной тихий сонный голосок. 

Я не оборачиваюсь, лишь вопросительно мычу, не в состоянии смотреть на девушку, отлично понимая, что нужно сделать. 

– Что-то случилось? 

– Ульяна, иди спать, – отвечаю, слыша собственный лишённый эмоций тон, и ненавижу себя за мудацкое поведение. Утреннее зарево начало пробиваться над деревьями, освещая лес холодными лучами, и я понял, что не спал всю ночь. 

– Это всё? – спрашивает она, и я почти чувствую, как дрожит её голос, когда она озвучивает верный вопрос. Мне до боли хочется подойти и обнять девчонку, сказать, что всё будет хорошо. Но у меня ничего не будет хорошо. И я не хочу разделять с ней эту судьбу. Одна только мысль о том, что с ней может случиться, если кто-то узнает о моей слабости к дочке мусора, вызывала леденящий душу ужас. Чем дальше она от меня, тем лучше и безопаснее.

– Всё. 

Я почти ощущаю её смятение, недоумение и разочарование. Удерживаю себя от желания обернуться и посмотреть на неё. Но знаю, взгляну сейчас и пропаду. Она делает меня слабым, совершенно беззащитным перед взглядом её карих глаз. Я не смогу устоять. Мне остаётся лишь наблюдать за искорками, что разлетаются вслед за смятой в пепельнице сигаретой, и надеяться, что чувства к Бэмби так же скоро угаснут. 

Позади скрипнула дверь. Ульяна вернулась в дом. 

Не знаю, чего я ожидал, но точно не её абсолютного спокойствия, заставшего меня врасплох на следующее утро. О том, что ей было плохо, говорили лишь воспалённые глаза и дрожащие руки. Ни истерик, ни вопросов. Только сжатые побелевшие губы, будто она боялась, что если разомкнёт рот, то из него посыплется слишком много слов, о которых она сможет пожалеть.