Дочь викинга

Мощи святого Клара тоже были привезены в Руан, но ему Гизела молиться не отважилась. Рядом с его церковью не только был заключен мир между королем франков и предводителем норманнов. Именно там Гизела и Эгидия совершили задуманное, и девушка не была уверена в том, что святой поддерживает их в этом решении и прислушается к ее молитве.

Карета остановилась, отворилась дверца, но снаружи девушек встречали не монахи, а воины. Гизела не знала, те ли это солдаты, которые сражались и убивали ради нее. Те воины были похожи на диких зверей, эти же казались на удивление человечными. Гизела видела, что норманны более рослые, чем франки, лбы у них уже и выше, бороды – светлее, а глаза – ярче. Да, эти люди вселяли страх в ее сердце, ведь они были так огромны, но вовсе не уродливы, как предполагала Гизела. Да и платье их было похоже на франкское. Некоторые были одеты подчеркнуто элегантно: плетеные кольчуги под мантиями из меха черно-бурой лисицы, прочные наручи. На других же были простые рубашки, длинные узкие штаны и накидки. Но голым тут никто не ходил, как опасалась Бегга, – звери ведь ходят нагими, а, по ее словам, северяне ничем не лучше зверей. Еще Бегга говорила, что норманны – жестокий и дикий народ, народ, отравленный жаждой крови и наживы, а еще яростью. Во время сражения Гизела верила в это, но сейчас воины стояли совершенно спокойно, а те, кто не встречал девушек у кареты, чтобы проводить их в дом, грелись у костра, горевшего в центре двора, жарили мясо и пили вино из бурдюков. Гизела настолько погрузилась в собственные мысли, что не сразу заметила среди воинов епископа Руанского. Перехватив его взгляд, она вздрогнула. А вот Эгидия, несмотря на волнение, понимала, что ей следует делать. Она поправила вуаль, первой вышла из кареты и, гордо расправив плечи, подошла к Витто Руанскому. Его преосвященство что-то сказал ей, Эгидия ответила. У Гизелы так шумело в ушах, что она не поняла их слов. Но когда она все-таки отважилась поднять глаза, то не заметила на лице епископа даже тени подозрения. Может быть, он не рассмотрел ее в темноте, или же платье удачно скрывало все различия, но его преосвященство ни на миг не усомнился в том, что перед ним стоит Гизела. Постепенно девушка успокоилась. Витто тем временем рассказывал о том, что замок епископа разрушен и поэтому он пока что живет в замке бывшего графа Руана, Одилона. Этот замок охраняют не франкские солдаты, которым пока что нельзя входить в Руан, а люди Роллона. Его преосвященство пригласил девушек в замок, и теперь, следуя за Эгидией, Гизела была уже не принцессой, а всего лишь служанкой.

Руна осторожно потянулась. Каждая косточка в ее теле болела, но, казалось, ничего не было сломано. Она могла шевелить и руками, и ногами. Девушка медленно встала. Тут было негде развернуться – комната, в которой она находилась, была узкой и тесной. Руна с трудом подавила в себе желание изо всех сил ударить плечом в запертую дверь. Она знала, что это бессмысленно – у нее не хватило бы сил выломать задвижку. А даже если бы ей это удалось, камеру все равно наверняка охраняют солдаты, те самые солдаты, которые обошлись с ней так грубо. Они допросили ее сразу после Тира. Казалось, они готовы были выбить из нее признание. И хотя применять силу не понадобилось – Руна говорила быстро и много, – ее все равно избили. Ее колотили по лицу и по телу. Один из солдат держал ее за волосы, другой наносил удары. Однако же они не убили и не изнасиловали ее. Руна не знала, что удержало их от этого, может, то, что среди норманнов считалось страшным преступлением изнасиловать женщину из своего народа, а может быть, то, что она была не похожа на миловидную юную девицу.

Затем солдаты посадили Руну на лошадь, отвезли в город (по дороге она почти ничего не увидела) и бросили в эту грязную дыру. Руна предполагала, что находится в Руане, центре нового королевства Роллона. Но был это город или всего лишь селение, назывался он Руан или нет, сейчас ее мир состоял из этой холодной зловонной комнаты. Руна, завернувшись в волчью шкуру, сжала в руках амулет, села на пол и расплакалась. Она не знала, увидит ли когда-нибудь вновь солнечный свет, почувствует ли лесную почву под ногами. Девушка проклинала Тира.

Гизела беспокойно металась на лежанке. Вначале она боялась засыпать, уверенная в том, что провалится в кошмарный сон. Сейчас же девушка была готова к любым кошмарам, только бы пришел долгожданный сон. Твердая лежанка была накрыта грязной шкурой. Подушки не было. В воздухе стояла сильная вонь – наверное, от множества немытых тел. Принцесса могла бы смириться с вонью, но не с мыслью о том, как близко к ней находятся все эти потные тела.

Гизела надеялась, что ей позволят спать рядом с Эгидией, как спала рядом с ней Бегга, но епископ отослал ее прочь. Он вел себя вполне приветливо, но явно был убежден в том, что девушка сопровождает дочь короля по поручению Фредегарды и потому может вселить в сердце невесты страх перед Роллоном. Принцесса быстрее привыкнет к новой жизни, если рядом с ней не будет франкской девушки, ненавидящей норманнов, решил епископ.

Эгидия, которая теперь, естественно, откликалась на имя Гизела, не возражала. Как и раньше, она непрерывно болтала. Судя по всему, епископу это нравилось, поскольку он благосклонно улыбался.

Итак, Гизелу отвели в кухню, где работали слуги. Самой ей не нужно было помогать по хозяйству, но теперь ей придется здесь есть и спать. О еде девушка и думать не могла, а о сне тем более. Люди в этой комнате пугали ее еще тогда, когда в огромной печи горел огонь, теперь же, когда огонь погас и тела освещал лишь лунный свет, лившийся в окно, Гизела с ума сходила от страха и отвращения ко всей этой грязи.

Она опять перевернулась на бок. Вечером ей казалось, что она больше никогда не съест ни кусочка, но сейчас в животе у нее урчало. Впрочем, наибольшее беспокойство Гизеле причиняло не чувство голода, а жжение в мочевом пузыре. Она не помнила, когда в последний раз справляла нужду, но понимала, что не уснет, если как можно скорее не помочится. Сама мысль о том, что ей придется встать и пробраться мимо всех этих людей к двери, вселяла ужас в ее сердце, но в какой-то момент желание пересилило страх.

Гизела встала с лавки. Пол под ее ногами был мягким – то ли от грязи, то ли от гнили, то ли просто был земляным. Осторожно переступая через спящих, девушка направилась к двери. Одному из слуг она наступила на руку, и храп сменился стоном, но не успел слуга проснуться, как принцесса уже прошла мимо. Несмотря на то что было темно, ей каким-то образом удалось найти дверь.

Выбравшись из кухни в коридор, Гизела испытала облегчение, увидев, что там светло. Вдоль стен висели факелы. Они распространяли неприятный запах. В Лане комнаты освещались не факелами, а масляными лампами, пахнущими орехами или маком.

В коридоре тоже спали слуги, через которых приходилось переступать. Гизела дрожала – ей было невероятно холодно в тоненьком платье. Накидку она оставила на лежанке, надеясь, что потом найдет дорогу назад. Пока что ей хотелось только одного – добраться до отхожего места.

Когда Гизела дошла до конца коридора, ориентиром ей служил уже не свет, а холод. В Лане уборные находились вне дома – правда, принцесса туда никогда не ходила, пользуясь горшком в своей комнате.

Девушка вышла под черное ночное небо и узнала двор, на который они въехали этим вечером. В центре горел костер. Двор был частично окружен городскими стенами. Другая же часть ограждения относилась непосредственно к замку. Впрочем, костер освещал не только стены, но и людей. Солдаты сидели у огня, ели, спали, разговаривали. Гизела замерла на месте. Не могла же она искать уборную в присутствии этих мужчин, не говоря уже о том, чтобы спрашивать у них дорогу! Девушка сумела лишь заставить себя сделать шаг вперед, на улицу, опереться рукой на стену, присесть и приподнять платье. Она была рада тому, что наконец-то может облегчиться, но ей было стыдно. Гизела почувствовала, как теплые брызги окропили ее пятки. К счастью, никто ее не заметил. Когда она поднялась, край платья был мокрым, но девушка не обращала на это внимания. Она поспешно вернулась в дом и, опустив глаза, пошла по коридору.

И вдруг Гизела заметила какую-то незнакомую дверь. В воздухе пахло дымом, потолок казался намного ниже, чем раньше. Может быть, она выбрала не тот коридор и сейчас идет вовсе не в кухню? Девушка чуть не расплакалась, но ей удалось преодолеть отчаяние. Повернувшись, она пошла назад. Стены казались незнакомыми, и Гизела уже думала, что никогда не вернется в кухню, и тут услышала женский голос, доносившийся из соседней комнаты. Это немного успокоило бедняжку – во-первых, приятно было узнать, что где-то неподалеку есть еще одна женщина, во-вторых, она говорила на языке франков.

Через мгновение Гизела осознала смысл услышанного.

– Я хочу, – повторила женщина, – чтобы ты убил принцессу Гизелу, Таурин.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

Да, пора было поговорить с монахинями. Конечно же, не следовало выдавать им свою тайну, но нужно хотя бы сообщить им о том, что тайна есть и их мать настоятельница – хранительница этой тайны. Приняв решение, аббатиса почувствовала себя намного лучше, но хотя она и знала, что нужно делать, она никак не могла выбрать для этого подходящее время.

Только сейчас в монастыре вновь воцарился покой, потревоженный появлением чужака, и настоятельнице не хотелось опять будоражить своих подопечных, тем более сейчас, когда на дворе был вечер. Итак, она решила подождать. Конечно, сама матушка не могла уснуть, но хотя бы ее сестры во Христе оставались спокойными. Настоятельница не знала, спит ли этой ночью Арвид, или мальчик тоже ворочается с боку на бок, со страхом думая о своих врагах и со смущением – о ней.

На следующее утро, когда мать настоятельница пришла проведать Арвида, юноша выглядел гораздо лучше. Цвет его лица стал более здоровым.