Дочь викинга

Юноша по-прежнему не глядел ей в глаза. Молча отметив это, настоятельница вскоре оставила Арвида одного и попросила сестру-наместницу собрать монахинь. Она объяснила своей помощнице, что, хотя время для молитвы еще не настало и в это время дня грамотные монахини читали, а те, что не отличались особым умом, выполняли монастырские работы, она хочет, чтобы все ее подопечные собрались в трапезной, оставив свои дела.

Матильда была одной из первых сестер, вошедших в трапезную. Вскоре за ней последовали остальные. У всех на лицах было написано любопытство. Хотя такое поведение и порицалось, монахини перешептывались. По доносившимся до нее словам мать настоятельница поняла, что собравшиеся считают причиной переполоха раненого юношу. Очевидно, они ожидали, что аббатиса объяснит им, кто он, по какой причине на него напали, откуда он родом и почему на груди у него языческий амулет.

Но матушка не собиралась говорить об этом. Собственно, вначале она вообще ничего не сказала, лишь молча обвела присутствующих взглядом.

Эти монахини были ее семьей, но из-за того, что настоятельница все время находилась рядом с ними, она не замечала, как сестры изменялись, как старели, как кто-то становился равнодушнее, а кто-то угрюмее.

Сестра-пономарь явно растолстела; ее двойной подбородок так и раздувался от возмущения: мать настоятельница собрала монахинь в неурочное время, да еще и не обсудила это с ней.

Сестра-келарь выглядела намного спокойнее, но ничего другого настоятельница от нее и не ожидала. Она еще никогда не видела, чтобы эта монахиня теряла самообладание. Может быть, все дело в том, что сестра-келарь заботилась о припасах и приготовлении трапезы, а тот, кто занимается столь земными вещами, сильнее укореняется в мире, и потому его не так легко сбить с ног, как людей, пребывающих исключительно в мире духовном.

Сестра-привратница была обеспокоена – скорее всего, не тем, что все собрались здесь, а воспоминаниями о том миге, когда она нашла на пороге монастыря окровавленное тело. Ее обязанности заставляли ее чаще вступать в контакт с миром. В дверь монастыря стучали нищие, монахи, священники, паломники, но никто из них не был испачкан кровью с головы до ног.

Сестра-звонарь, ведавшая в монастыре не только колоколами, но и церковными деньгами, неискренне улыбалась. Настоятельница подозревала, что сестра-звонарь сеет раздор среди монахинь, заражая других своей горечью. До сих пор аббатиса так и не поговорила с ней об этом, и не поговорит, потому что это будет уже не ее заботой.

Сестра-наставница казалась рассерженной. В монастыре она отвечала за воспитание молодых послушниц: разучивала с ними псалмы, обучала девушек грамоте, посвящала их в тонкости грамматики. Сегодня утром ее занятие прервали, и хотя к концу года ее ученицы наверстают упущенное, настоятельнице казалось, что наставница упрекает ее в недостаточном уважении к свету знания.

Чем дольше молчала аббатиса, тем сильнее нарастало напряжение в трапезной. Она хотела как можно скорее покончить с этим и даже не помолилась перед тем, как приступить к столь нелегкой задаче, хотя в монастыре обычно принято было молить Господа о помощи во всем. Впрочем, матушке казалось, что Господь не имеет к происходящему никакого отношения.

– Я отрекаюсь от должности настоятельницы этого монастыря, – решительно заявила она. – Сегодня сообщу об этом епископу. Пока мне не назначат преемницу, мои обязанности будет выполнять сестра-наместница.

Она ожидала испуганных возгласов, распахнутых от ужаса глаз, удивленных расспросов, может быть, даже криков протеста, хотя такое и было запрещено. Но ничего этого не последовало. В трапезной вновь воцарилась тишина. Сестры переглядывались, словно не зная, кто тут сошел с ума – настоятельница, заявившая о том, что уходит, или они сами, неправильно все понявшие. Что ж, в тишине действовать было легче. Теперь ей не нужно было уговаривать сестер, можно было просто продолжить свою речь.

– Я отрекаюсь от этой должности, ибо я ее недостойна. Собственно, я всегда была ее недостойна. Да, такая, как я, не может быть вашей матерью настоятельницей. К сожалению, до сегодняшнего дня мне не хватало мужества признаться в этом – себе самой и, конечно, вам.

Только теперь, с некоторым опозданием, по залу прокатился гул. Не все ее любили: некоторые считали, что она слишком мягко руководит монастырем, другим она казалась чересчур равнодушной, а кому-то и чрезмерно замкнутой. И все же в ее добродетели никто не сомневался.

И тут прозвучал девичий голосок:

– Но почему? – Матильда покраснела до корней волос.

Этот вопрос тронул аббатису. Лишь сейчас она поняла, что не только сама приносит жертву, но и требует этого от своих сестер. В монастыре от многого приходилось отказываться, кроме одного – покоя.

Настоятельнице хотелось объяснить монахиням, почему она нарушает их покой, хотелось рассказать о своих грехах, чтобы сестры могли обсудить это и успокоиться. Но у нее не было выбора.

– Если бы вы знали о моем прошлом, вы изгнали бы меня отсюда. Вы никогда не позволили бы мне жить среди вас. – Настоятельница увидела, как побледнела Матильда. – Я не могу рассказать вам о том, что случилось. Но в то же время я больше не могу быть вашей настоятельницей.

Глава 4

Руан, сентябрь 911 года

– Я хочу, чтобы ты убил принцессу франков, Таурин.

Воину с трудом удалось сдержаться, чтобы не выразить презрение, не поджать губы, не нахмуриться. Стараясь сохранять каменное лицо, Таурин смотрел на Поппу, повторявшую свой приказ. Солдат спрашивал себя, как с таких прелестных губ могли сорваться столь жестокие слова.

Впрочем, Поппа не казалась ему особенно красивой. Он никогда не понимал мужчин, говоривших о ее очаровании и завидовавших Роллону, которому удалось заполучить такую роскошную женщину. Что ж, Поппа не была хороша настолько, чтобы стать не только любовницей Роллона, но и его женой. Именно поэтому ее губы сегодня были поджаты и с них слетели эти слова. Поппа всегда оставалась спокойной, но такого позора она не могла перенести. Даже ее уверенность в себе пошатнулась.

– Да, убей ее! – вот уже в третий раз повторила она, сгорая от гнева.

Таурин, помедлив с ответом, неуверенно протянул:

– И почему я должен так поступить?

– Чтобы доказать свою верность, конечно! – нетерпеливо воскликнула она. – Ты уже давно служишь мне! Как ты можешь отказать мне в такой просьбе?

Когда Поппа говорила о смерти франкской принцессы, в ее голосе звучала горечь, теперь же ее голос стал слащавым, как всегда.

«Верность, – с презрением подумал Таурин. – Верность…»