Дочь викинга

Таурин долго раздумывал, как сообщить Поппе о своем промахе, как оправдаться, какие слова подобрать, чтобы наложница Роллона не отправила его в тюрьму, а дала ему новый отряд и отправила на поиски принцессы.

Но на лице Поппы не было и следа злости или ненависти. Увидев своего раба, женщина рассмеялась.

Вначале Таурин подумал, что ее насмешил его внешний вид, но затем он понял, что Поппа смеется не над ним, а над только что рассказанной сплетней: хотя Роллон должен был креститься только весной, уже сейчас шел спор о том, должен ли норманнский вождь надеть для крещения белое одеяние. На белой одежде настаивал епископ, Роллон же отказывался. В своей жизни он носил много нарядов – и кожу, и шелк, и меха, и даже лохмотья. Но никогда не надевал белого.

Еще один вопрос тревожил умы сплетников: после крещения Роллона нужно было помазать елеем, и священники не знали, следует ли вождю раздеться догола или достаточно будет помазать лоб, уши и нос. Поппа была уверена в том, что, несмотря на прения, Роллон в конце концов подчинится воле епископа.

Похоже, женщина смеялась не над упрямством своего любовника, а над тем, что этот язычник, подчинивший ее, христианку, своей воле, теперь все-таки вынужден был покориться христианам. В ее серебристом смехе слышалась печаль.

– Я не поймал ее, – прямо сказал Таурин.

Помедлив, он рассказал Поппе обо всем происшедшем, не оправдываясь и не юля.

Поппа склонилась к нему, и Таурин вновь засмотрелся на ее пышную грудь. Похоже, он был прав, Поппа опять носила под сердцем дитя. Вскоре у юного Вильгельма появится брат или сестра. То, что ребенок будет незаконнорожденным, а она останется лишь любовницей Роллона, Поппу, похоже, не тревожило.

– Это уже не важно, – сказала она.

– Что ты имеешь в виду?

– Принцесса франков слабеет день ото дня, и я тут ни при чем. С тех пор как она приехала в Руан, ей постоянно нездоровится. Епископ очень волнуется за нее. Говорят, она может умереть в любой момент. – Поппа улыбнулась. – Ей не пережить эту зиму!

– Но она не принцесса франков! Она обманщица! – воскликнул Таурин.

– Однако весь мир считает ее Гизелой, – возразила Поппа.

– Я открою правду! Я…

– Нет уж! – Женщина больше не улыбалась. – Если эта «принцесса» умрет, мне этого будет достаточно. Живая франкская девица мне ни к чему, понимаешь? Так зачем устраивать шумиху?

– Так мне больше не нужно ее искать? – ужаснулся Таурин.

Поппа опустилась на стул.

– Я дарю тебе свободу, как и обещала. Ты ведь этого хотел.

У франка пересохло во рту. Нет, он хотел не этого. Таурин попытался что-то сказать, но язык не слушался его, а Поппа приняла его ненависть за раскаяние, а бессильную злобу – за благодарность, ведь она наградила его за промах, а не наказала.

– Теперь ты свободен и можешь идти, – улыбнулась она.

Девушки решили поселиться в том самом доме, куда зашли с самого начала. Жилище было в хорошем состоянии, и Руна радовалась тому, что ей предстоит тут все отремонтировать. Раньше ее заботило только выживание, теперь же ей предстояло навести в этом доме порядок и создать уют. Конечно, они поселятся здесь ненадолго, и Руне не хотелось привязываться к селению, расположенному вдалеке от ее родины, но пока они будут тут, стоило устроить все как можно лучше.

В первый же день она забралась на крышу, присыпанную торфом, травой и березовой корой. Кое-где покрытие прохудилось, и Руна отправилась в лес за торфом и хворостом.

Починив крышу, она взялась за стены. Норманнка оплела их ореховыми ветвями там, где доски стали трухлявыми, и заделала все щели мхом, камышом и маленькими прутиками. Затем Руна занялась внутренней частью дома. Крышу поддерживали несколько столбов, прохудившихся, как и стены. Сняв со стены топор, северянка срубила дерево, счистила с него кору, вырезала из ствола несколько балок и прибила их к столбам, укрепив все сооружение. Остаток древесины она использовала для заделывания дыры в стене напротив двери – вероятно, раньше тут было окно, затянутое свиным пузырем, теперь же в проем задувал холодный ветер.

Когда северянка закончила ремонт, ветер остался снаружи – как и солнечные лучи. Хижину освещал лишь очаг. У девушек не было жира для ламп, зато было достаточно торфа – они собирали его с таким рвением, будто им предстояло провести тут не пару месяцев, а долгие годы.

С каждым днем Руна все больше привыкала к этому селению, и с каждым днем в ней крепла вера в то, что возможно начать все сначала. А еще в ней проснулось беспокойство. Северянка не могла усидеть на месте, ей все время нужно было чем-то заниматься. Она постоянно перекладывала инструменты с места на место, независимо от того, пользовалась она ими или нет. Руна вырезала по дереву, стучала молотком, что-то пилила, забивала гвозди.

Когда в доме больше нечего было ремонтировать, а дров на зиму оказалось достаточно, Руна начала заготавливать запасы еды. Пользуясь рыболовным крючком, парой сетей и маленькой лодочкой, обнаруженной на берегу моря, Руна наловила много рыбы. В котелке над очагом она выпаривала морскую воду, а полученной солью натирала рыбу и сушеные водоросли. Теперь в доме всегда было вдоволь пищи, голод отступил, и Руна стала больше времени и усилий уделять приготовлению блюд. До сих пор важно было наесться, хоть сырой, хоть подгоревшей пищей, теперь же Руна вспомнила, как вкусно готовила рыбу Азрун: заворачивала ее в листья, приправляла пахучими травами, медленно запекала на раскаленных камнях.

Северянка охотилась на куниц, выдр и бобров. Однажды она увидела вдалеке оленя, но животное было слишком большим, чтобы его одолеть. В другой раз Руна нашла в лесу пару мертвых поросят. Она не знала, не испортилось ли мясо, но на всякий случай прихватила их с собой.

Гизела заразилась от нее страстью к стряпне. Они вместе варили мясо и рыбу, пробовали другие способы, которым Руну когда-то научила бабушка: жарили мясо над очагом, на углях, в каменных мисках, ставя их прямо в огонь. И теперь девушки непременно отбивали мясо, прежде чем его готовить.

Неподалеку от селения Руна нашла засеянные пшеницей поля. Жители деревни ушли отсюда, не собрав урожай, поэтому колосья склонились к земле от ветра и снега и подгнили, но подругам удалось отыскать довольно много сохранившихся зерен. Руна смолола их в ступке, смешала с водой и испекла на горячем камне плоские лепешки. Хлеб был совершенно безвкусным, но если закрыть глаза и положиться на воображение, можно было представить себе, что это настоящее лакомство, нежное, сочное, с хрустящей корочкой.

Девушки наконец-то наелись досыта. Они понимали, что в ближайшее время не будут голодать. Руну же снедало острое желание доказать Гизеле и всему миру свою решимость и готовность бороться.

Выпавший снег засыпал траву. Земля уже замерзла, но Руне удалось выкопать ямку, куда она сложила засоленное мясо и рыбу. Сверху она насыпала снег, а потом забросала все ветками, объяснив Гизеле, что снег превратится в лед и позволит сохранить пишу свежей.

Волны в море поднимались все выше, и Руна не отваживалась садиться в лодку. Впрочем, неподалеку она обнаружила небольшое озерцо. Оно было покрыто толстой коркой льда, но Руну это не остановило. Пробив киркой лунку во льду, девушка опускала в озеро веревку с крючком, лежа на земле у самой кромки воды, чтобы не провалиться под лед.