Долгий сон

— В чем дело, ниггер? Ты не припадочный, часом? — спросил длинный.

— Нет, сэр, — неслышно пролепетал Рыбий Пуп.

— Не вздумай снова падать в обморок, а то доконаешь меня.

Теперь в нем ничего не оставалось, кроме сознания своей вины, оно заполнило каждую клеточку его тела, просачивалось наружу сквозь поры. У него возникло жуткое чувство, что белые видят его насквозь и без труда различат тот неотступный образ, от которого ему теперь не отделаться, которому совсем не место у него в мозгу. В заднем правом кармане его брюк лежал бумажник, он жег его огнем; там, где он прилегал к бедру, нестерпимо горело, как в тот раз, когда он получил ожоги, упав на раскаленную плиту. В этот потрепанный бумажник был засунут захватанный чуть ли не до дыр, сложенный вчетверо снимок смеющейся белой женщины, одетой только в трусики и лифчик, — тот самый, который черт его дернул вырвать в уборной из газеты, в ночь, когда убили Криса! Господи!.. Что же делать? Он не сомневался, что, если полицейские обнаружат у него в кармане фотографию белой женщины, его, конечно, убьют. Необходимо было как-то избавиться от нее, пока они не доехали до полиции. (На обратной стороне фотографии был напечатан кроссворд, можно было объяснить, что ради этого кроссворда клочок и вырван из газеты, но ему это даже не приходило в голову.) Вороватым движением он завел правую руку за спину и выудил бумажник из кармана, моля Бога, чтобы полицейские, если заметят, не решили, что он достает нож или оружие. Он вытянул из бумажника обрывок газеты, а сам бумажник уронил на пол. Ф-фу… Он смял бумажку в ладони, скатал в твердый шарик. Как с нею быть? Выкинуть в окно? Нельзя. При таком солнце полицейские обязательно обратят внимание, что из машины вылетело что-то белое. А если засунуть в щель между спинкой и сиденьем, найдут потом и наверняка поймут, кто ее там оставил. Ага, придумал! Он ее разжует и проглотит. Съест. Да, решено!

Потянулись залитые солнцем улицы деловой части города — он знал, что у него остались считанные минуты. Он поднял руку, закашлялся, прикрывая рот, и незаметно просунул между зубами скомканную бумажку. Мамочки! Какая огромная, прямо бейсбольный мяч… Секунды две он подержал бумажный шарик на языке и начал катать во рту, чтоб хоть немного размягчить его. Куда же делась слюна? Он отчаянно перемалывал бумагу коренными зубами, стараясь превратить в однородную массу.

Машина замедлила ход, они подъезжали к полицейскому отделению. Рыбий Пуп оцепенел: либо он сейчас проглотит эту непрожеванную бумагу, либо — смерть. Он выкатил бумажный комок на язык, закинул голову и сжал зубы для глотка. Комок застрял у него в горле; он подавился, глотнул еще раз, проталкивая дальше, снова подавился, невольно качнувшись вперед, чувствуя, что его сейчас вырвет… Нет, черт возьми! Во что бы то ни стало надо загнать эту подлую штуку в желудок. Он зажмурился, вытянул шею и, задерживая дыхание, изо всех сил напряг горло — комок бумаги сдвинулся, может быть, на долю дюйма.

— Дурно тебе, что ли, ниггер? — спросил высокий полицейский.

Машина остановилась. Рыбий Пуп поднял на белого полные ужаса и слез глаза и отрицательно помотал головой.

— Дьявол, не хватало еще, чтоб тебя вырвало в машине!

Этого оказалось достаточно — от недовольного окрика бумажная пробка сама собой проскочила в горло. Не в силах пошевелиться или вздохнуть, он чувствовал, как она медленно движется по пищеводу — вот прошла, проглотил все-таки! Он выпрямился, задыхаясь, закатив глаза, набирая разинутым ртом воздух в легкие. Возмущенный желудок свела тошнота, он глотнул еще раз, и еще. Да, он съел эту фотографию, теперь она в нем, невидимая, она часть его самого. Вон, ворохнулась у него в животе. Поглощенный уничтожением явной улики, он пропустил не только то, что машина стала, но и то, что оба полицейских, выйдя из нее, стоят и наблюдают за ним. Даже Тони глядел на него во все глаза.

— Скажите, какой нежный ниггер, — с интересом проворчал длинный.

— Тебе нехорошо, да, Пуп? — испуганно спросил Тони.

Рыбий Пуп не ответил, только откинулся назад и застонал.

— У тебя раньше были приводы, ниггер? — спросил его толстый полицейский.

— Нет, сэр, — стуча зубами, выдавил из себя Рыбий Пуп.

— А ведешь себя словно как сильно виноват, — подозрительно заметил толстяк.

— Нет, сэр, — повторил Рыбий Пуп.

— Не мешает все же проверить, не значится ли за тобой что, — сказал толстый. — Ну вот, приехали. Вылезайте, пошли.

Рыбий Пуп неуклюже вылез и в сопровождении двух фигур в синем машинально зашагал к высоченному — крыши не видно — белому зданию, стоящему впереди. Все-таки у него капельку отлегло от сердца: теперь уж белые нипочем не обнаружат при нем предательского снимка белой женщины, который до сих пор обжигает своим зловещим сиянием его черное нутро. Нипочем не докажут, что он виновен, только все равно он терзается виной, которую им никогда не определить, не постигнуть…

— Сюда давай! — распорядился один из полицейских, когда они дошли до двери.

Через несколько минут Рыбий Пуп и Тони сидели в комнате, такой чистой и тихой, в каких им не приходилось бывать никогда в жизни, и было им здесь так холодно и одиноко, словно от них отвернулся целый свет. Предположения, одно другого ужасней, теснились у них в голове. Изобьют, наверное, думал Рыбий Пуп. Почему он потерял сознание, когда ему пригрозили, что кастрируют? Вот жизнь и свела его с белыми, и что же? Он даже не подозревал, какой он слабак. Он ненавидел себя за это. Не вдумываясь, есть ли на то причины, он был убежден, что его неминуемо ждут мучения или позор, и хотел лишь одного: чтобы все произошло поскорей и осталось позади. Чувство вины, снедавшее его, заставляло его принимать неизбежность расплаты как должное — больше того, он торопил час искупления. И самым грозным искуплением представилось ему то, которое олицетворял нож, направленный на тайную, неприкосновенную часть его существа.

За стальной решеткой на двери смутно виднелся циферблат стенных часов, стрелки показывали семь — значит, отец с матерью садятся ужинать… Или, может быть, ждут его? Рассказали Зик, Тедди и Сэм, что их забрали в полицию? Или побоялись принести такое известие?

— Как думаешь, ребята сказали нашим?

— Откуда я знаю, — уныло буркнул Тони.

— Как бы им сообщить?

— Мой папа убьет меня, — всхлипнул Тони, не выдержав мысли о том, что беспокоило его сильнее всего.

— Слушай, сейчас надо думать о другом — что мы будем говорить этим белым, — вернул его к действительности Рыбий Пуп.

— Небось подержат да и отпустят, как ты считаешь? — Привыкнув к поблажкам домашних, Тони не представлял себе, что в полиции с ним могут обойтись иначе.

— Тс-с. — Рыбий Пуп подал ему знак молчать.

Издалека по коридору разнеслись гулкие звуки шагов, взрывы мужского смеха стали громче, приблизились к забранной решеткой двери.

— Иди ты, Клем! — Звучный утробный гогот. — Кого разыгрываешь!

— На кой мне чертвас разыгрывать! — В насмешливом высоком голосе — пренебрежительность. — Вот увидите!

— Ну не бывает таких негров! — Возражение, окрашенное сочувствием.

— Нет, я это должен видеть собственными глазами!Не родился еще тот ниггер, чтоб меня провести! — Негромкое самодовольное утверждение.

— Ей-богу, чистая правда! — Уверенно, весело, с удовольствием.

— Что же ты с ним учинил? — Протяжно, с любопытством.

— А вот покажу. Потерпите. — Сладострастное предвкушение.

— Я скорей черной девке поверю, что она невинна, чем Клему! — Голос похабника, игривый и задиристый.

За дверной решеткой появились четверо в полицейской форме. Рыбий Пуп и Тони, которые до сих пор сидели, прислонясь головой к стене, дернулись вперед и впились в них глазами.

— Который же тут ломает комедь?

— Вот этот, длинногривый. — Высокий полицейский, который задержал их, показал пальцем туда, где сидел Рыбий Пуп.

— Это глазастый-то? Забавный! — Он самый.

— Эх, Клем, обвел тебя ниггер вокруг пальца, — с упреком сказал полный молодой блондин.

— Черта с два меня обведешь, — громко, самоуверенно возразил Клем. Он отпер дверь и вошел в камеру. — Вырубился как миленький… Правда же, ты у меня грохнулся в обморок, ниггер? — Эти слова были обращены уже к заключенному.

Рыбий Пуп сжал кулаки так, что ногти его вонзились в ладони, и не отвечал.

— Красивая у тебя, ниггер, прическа, черт возьми! Чем мажешь волосы? Ветчинным жиром?