Долина юности

В пятницу вечером все телевизоры в трех многоэтажках на берегу Женевского озера включены на канале «Антенна 2». Я весь взбудоражен. Не в состоянии усидеть на диване или на стуле, я устраиваюсь на ковре прямо перед телевизором.

— Скажи, мама, как ты думаешь, Сименон сейчас смотрит то же самое, что и мы?

— Откуда я знаю, — отвечает она, заходясь смехом. — Почему бы и нет, в конце концов. Может быть.

Мне кажется невероятным, что я смотрю то же, что и Сименон. Передача начинается. В первых же кадрах под большим кедром появляется Сименон, точно такой же, каким я его всегда видел: в бежевом пальто, с красным шарфом, в шляпе и с трубкой. Он касается ствола пару раз, потом пересекает свой сад и входит в дом. Затем съемки продолжаются в гостиной. Сименон одет в белую рубашку со странным галстуком, сделанным из красной веревочки с бахромой. В одной руке он держит трубку, в другой — коробку спичек.

Позади него — огромная библиотека. Перед ним за тем же столом сидит бровастый Бернар Пиво.

Я — в восторге. Я знаю, что передача была записана три месяца назад, но мне кажется, что действие происходит прямо сейчас. Как будто великан сдернул крышу фермы из серой черепицы для того, чтобы я смог увидеть, что происходит внутри.

Сименон только что опубликовал большую книгу — «Частные воспоминания». Он рассказывает об этом немного надтреснутым голосом. Старый человек, который три года назад потерял свою дочь, Мари-Жо. Если я правильно понял, она покончила с собой из-за любви к нему. Но все-таки я не до конца врубаюсь. Пиво предлагает прослушать кассету, записанную Мари-Жо. Она называется «Мадам Тревога» и начинается так: «Я вам представлю мою лучшую подругу. Ее зовут Мадам Тревога. Она следит за мной и подслушивает меня». В то время, как Мари-Жо говорит, лицо Сименона искажается. Он подпирает голову рукой, потом кладет ладонь на лоб. После прослушивания записи Пиво продолжает свое интервью. Сименон рассказывает, что незадолго до смерти его дочь попросила, чтобы ее прах был развеян вокруг кедра.

— Что такое прах? — спрашиваю я у мамы.

— Пепел. Иногда люди хотят, чтобы их тело не зарывали в землю, а сожгли. Тогда пепел собирают в урну и захоранивают. Иногда его развеивают над морем или рядом с деревом.

Я не могу в это поверить. Пепел двадцатипятилетней женщины был развеян под моим любимым деревом. Сименон добавляет, что хочет, чтобы после его смерти его прах развеяли там же. Ну хватит же наконец! Просто какая-то мания! Корни дерева находятся в вашем саду, но ветки-то — в воздухе и принадлежат всем.

Сименон мне кажется грустным. Его рот ужасен: как будто он потерял губы. У него остался какой-то клюв, который открывается и закрывается, с шипением пропуская воздух. Писатель объявляет, что толстенная книга, лежащая между ним и Пиво, будет его последней. Он говорит, что в его жизни было тридцать три дома, но ферма, в которой он живет сейчас, станет его последним жилищем. До этого он жил недалеко от Лозанны, в доме, где было двадцать шесть комнат. В его распоряжении были одиннадцать человек, чтобы готовить кофе или гладить рубашки, а в гараже стояли пять автомобилей.

— Мне было стыдно, когда я разъезжал на «Роллс-Ройсе» по Лозанне, — признается Сименон.

— Ну, если тебе было стыдно, то тогда нужно было отдать его нам, — отвечает ему моя мама.

Мы разражаемся хохотом. Сименон говорит о своих соседях. Размахивая руками, я прошу всех замолчать. Во время ежедневной прогулки с женой Сименон обращает внимание на прохожих.

— Например, когда я спускаюсь на берег озера, то мне часто попадается мужчина с собакой. Такой же безобразный, как его собака.

Затем Пиво задает другой вопрос — о женщинах. Это меня интересует меньше. Напротив, даже раздражает. Он мог бы все-таки побольше поведать о нас, своих соседях. О Борисе и его пятне под глазом. О Викторе, моем лучшем друге, сыне первого в Лозанне китайского ресторатора. О нас с Алексом, приехавших в Швейцарию шесть лет назад, спасаясь от режима Чаушеску. О нашем консьерже, господине Палаяне, родом из Армении. О Надере и его семье, прибывших в Швейцарию четыре года назад из-за войны в Ливане. Об отце Оскара, который работает математиком в Федеральной Политехнической школе Лозанны. Можно было бы рассказать так много историй!

Но «Апострофы» уже заканчиваются. Пока длятся титры, мною овладевает странное чувство. Ну ладно, целая Франция увидела мое любимое дерево, но все-таки жалко этого дяденьку.

— Скажи, папа, ч-что это за и-история с его дочерью — с-самоубийцей?

— Знаешь, мне знакомы только его книги. Я прочитал «Мегрэ» в Бухаресте. У него очень простой, чрезвычайно гладкий стиль. Я почти выучил французский, читая «Мегрэ». Но Сименон также написал грустные романы, в которых нет комиссаров или детективов. На самом деле, он умеет рассказать о жизни людей как никто другой. Ты помнишь фильм «Кот» с Жаном Габеном и Симоной Синьоре?

— Ну да, его показывали по ящику в прошлом году.

— Это снято по мотивам истории Сименона. Или «Часовщик из Сент-Поля» с Филиппом Нуаре и Жаном Рошфором, который мы видели в прошлый вторник. Это — экранизация другого его романа.

— Серьезно? Оказывается я зннн…знаю полным-полно его историй!

Мне особенно удивительно, что папа знает столько всего о литературе. Это он-то, живущий в мире цифр! Я безостановочно зеваю: часы с маятником, подаренные бабушкой, пробили одиннадцать. Уставший, я горжусь тем, что посмотрел «Апострофы» первый раз в жизни до конца без особой скуки. К тому же мне удалось поговорить с отцом по поводу передачи. В постели я продолжаю думать о Сименоне. Как везет тем, кого интервьюируют телевизионщики! А какая радость увидеть свои произведения, превращенные в фильмы!

Меня посещает одна мысль. А если послать мои сочинения в «Апострофы»? Я написал одно клевое в прошлом году. Там была машина времени, древние римляне и штурм крепостей. Мне поставили пятерку за это сочинение, но я его потерял. Зато папа с мамой сохранили мою старую тетрадку сочинений за третий класс. Я сажусь в кровати. У меня возникает еще более гениальная идея: а если отправить в «Апострофы» мои ранние тексты?

Незаметно я отодвигаю одеяло, встаю с постели и иду по коридору до гостиной. Играя в машинки во всех углах, я выучил наизусть расположение мебели. Поэтому я не обо что не ударяюсь, бесшумно добираясь до гостиной и закрывая за собой дверь. Включив маленькую настольную лампу, копаюсь в шкафу. Через несколько минут мне попадается та самая тетрадка. Она по-прежнему в обложке с красными кружками и черными ромбиками, в которую папа обернул ее в начале учебного года. Я усаживаюсь рядом с лампой и открываю тетрадку, рассматривая ее придирчивым взглядом эксперта. Воображаю Бернара Пиво, который представляет меня всей Франции: «Эти удивительные по стилю тексты были написаны три года назад. Первые композиции, скажем, так себе, но последние — очень длинные и полны приключений. Вы познакомитесь с настоящим гением французской литературы. Чтобы с ним встретиться, мы приехали в Швейцарию, на берег Женевского озера. Этот паренек живет по соседству с другим писателем, у которого мы брали интервью шесть месяцев назад. Я имею в виду Жоржа Сименона».

Решено: я выбираю пару текстов, чтобы скопировать их и отправить в «Апострофы». Не знаю, что делал Сименон 9 сентября 1978 года, а я писал следующее:

Маленький гномик

Однажды утром Жан со своим скейтбордом под мышкой выходит на улицу. Он идет в Долину Юности, где встречает друга, у которого тоже есть скейтборд. По дороге домой они встречают зеленого гномика.

— Мне страшно, — говорит Жан.

— Мне тоже, — говорит Поль, друг Жана.

— Привет, — говорит гномик.

— З-з…здравствуй.

— Я вам покажу один из моих фокусов. Абракадабра-сур!

Оба друга получают в подарок самый прекрасный в мире скейтборд. Они возвращаются домой, конечно, вместе с гномиком. Несколькими часами позже, пока Поль и Жан спали, гномик ушел.

Когда Поль и Жан проснулись, то они сказали:

— А где же маленький гномик?

Я не знаю, чем занимался Сименон 28 апреля 1979 года, а я придумал вот что:

Капитан Шнокюс становится богатым

— Алло! Кто у телефона?

— Это адмирал Лавердюр! Я хочу вам предложить: не хотите ли поехать в неизведанные края, чтобы убить чудище, атакующее корабли? Там будет профессор Спагетти! Ах да! Я забыл самое важное! Если вы удачно справитесь с вашей задачей, то получите двадцать миллионов долларов.

— Я согласен!

Несколькими днями позже подводная лодка плывет в морской глубине.

— Идет ли лодка в правильном направлении?

— Да, капитан.

— Хорошо, отлично. Продолжайте в этом же направлении.

Вдруг: Бум! Крак!

— Что… что случилось?

— Мы столкнулись со скалой, капитан.

— Гром и молния! Будьте же осторожны!

— Слушаюсь, капитан.

— Ладно, не будем больше об этом!

Двумя днями позже:

— Капитан! Капитан! Мы прибыли.

— А, прекрасно! Поднимайтесь на поверхность.

— Слушаюсь!

Часом позже:

— Мы остановимся здесь. Вытаскивайте пушки и пулеметы! Сержант! Берите пять бойцов и становитесь на вахту!

— Слушаюсь!

— Поставьте мою палатку здесь. И теперь, несчастный монстр, выходи, я тебя жду!

— Капитан! Монстр нападает!

— Как, уже? Красная тревога! Зарядите пушки! Вы будете стрелять по моему сигналу! Пли!

— Бум! Бум!

— Грр! Ахр!

— Урра! Он отходит! Мы выиграли первую битву.

— Но почему вы выстрелили? — спрашивает профессор.

— Потому что так надо было, профессор.

— Но я же изобрел новое средство, которое заставляет всех быть добрыми: я бы капнул шесть капель на резиновый шарик, приклеил бы этот шарик на снаряд, и теперь монстр был бы добрым.

(…)