Дом проблем

— Очень редкая, хорошая книга, всего шесть тысяч, — подсказал молодой продавец-туркмен (москвичи в непогоду уже и книги продавать ленятся). — Сейчас покажу, — продавец довольно ловко стал сдергивать целлофан с книги. Вдруг Мастаев увидел в самом низу без целлофана и уже обляпанный, до боли знакомый томик ПСС Ленина. Он наклонился, помня, что это шикарное издание всегда стояло на почетном месте, за стеклом. Раскрыл и словно током — на первой странице четкая печать — «Чечено-Ингушский обком КПСС — Дом политпросвещения», а перед глазами коллекционер ленинизма Кныш — Кнышев — Кнышевский:

— Сколько стоит?

— Э-э, — задумался туркмен. — Сейчас спрошу, — он стал набирать мобильный. А-а, эта грязная синяя книга, внизу, сколько стоит? — справляется у хозяина прилавка, а Мастаев выхватил трубку:

— Сколько стоит Ленин?

— Три тысячи. За две пятьсот отдам, — четкая дикция москвича.

— Это одна книга?

— Нет, полное собрание.

— Полное собрание Ленина, 55 томов стоит в два раза меньше, чем какой-то «Атлас офицера».

— Хе-хе, да кому Ленин нынче нужен?

— Мне нужен. Полное собрание, — разгорячен Мастаев. — Срочно, две, нет, три цены — за скорость доставки.

— Э-э, — как туркмен, задумался хозяин. — Понимаете, это сосед по даче.

— Где сосед? Телефон?

— Э-э, простите, а я не продешевил, или крамола — ленинизм возвращается?

— Вы не продешевили, продешевил сам Ленин с народом, то-то его не хоронят. А ленинизм никуда и не уходил, был, есть и будет, пока мы такие рабы.

— Э-э, не телефонный разговор.

— Да, деньги и товар пока что по эфиру не передаются, — возбужден Мастаев. — Где мы встретимся?

Как ни торопился Мастаев, подключив все свои силы и возможности, а лишь через два дня он попал в Талдомский район, что в трехстах верстах на север от Москвы. Местный дачник — коллекционер, увидев решительный вид Вахи, выложил тома Ленина и прочую советскую атрибутику, которую доставляет местная алкоголичка — ее запасы безграничны, как и потребляемая ею водка. А фамилия у нее, как у матери, Рябинова. Вот почему Ваха их не мог найти.

Войдя в дом, если его можно было так назвать, где жила сестра Кнышевского и ее сожитель, Мастаева чуть ли не вырвало, вылетел пробкой. И тут добрые односельчане подсказали — рядом живет мать.

Все-таки трудно Вахе понять своего друга Кнышевского, как и всю Россию. Ну как можно? Столько денег иметь, себе квартиры и замки отстроить. А дом матери?.. Древняя, перекосившаяся лачуга, как и ее обитательница, уже сгорбленная, совсем беззубая старушка, и глаза затуманенные, блеклые. А Митрофан Аполлонович — в нее, и на него она жалуется:

— Пропал, мой родименький, пропал. Он всегда вот так пропадал на год, бывало и больше, а потом объявится, как летний снег — на час-два, и вновь исчезает. Иногда письма и телеграммы шлет. А в последний раз был — две ночи ночевал здесь: грустный, беспокойный. Постарел. Все меня обнимал, целовал. А сколько еды накупил, сказал, что месяц будет здесь, а потом меня в царские хоромы увезет. А через два дня вдруг засобирался и опять пропал.

— А когда это было? — осторожно спрашивает Мастаев.

— Под Новый год… с тех пор еще справила Новый год, и еще на носу, и мне помирать пора. Денежек на похороны и поминки нет, пенсию дочка отнимает, пьет, зараза. А Митрофанушка, родименький, все никак не объявится. Вот только странное письмецо прислал.

Под слежавшимся, затхлым, измызганным матрацем целый склад корреспонденции и даже потемневшие «треугольники» военных лет (вот откуда у Кнышевского страсть к коллекционированию), — а это письмо совсем свежее, очень краткое и туманное. На одной стороне явно книжного листка почти полностью стерт или чем-то выведен типографский текст и крупно: «Мама, прости! Твой Митрофан!» А на другой для Мастаева очень знакомое:

«11.08. 1921 г. Наши дома — загажены подло. Закон ни к дьяволу не годен. Надо в десять раз точнее и полнее указать ответственных лиц (и не одного, а многих, в порядке очереди) и сажать в дурдом беспощадно.

Ленин».

— Вы кому-нибудь показывали это письмо? — встревожился Ваха.

— Да, — махнула рукой старушка, — сосед плечами повел, а участковый — пить меньше надо. А я в жизни не пила. Вот только дочь в кого — не знаю.

— А кто письмо принес? — допытывался Ваха.

— Не знаю, я козу доить пошла, вернулась, а это на столе.

— Могу я это письмо забрать? — выложил на стол почти все содержимое кошелька. — С возвратом.

— Да ради Бога. И ничего не надо. Заберите, я не нуждаюсь. — И когда Ваха уже выходил: — Вы помогите сыночку, он добрый, а сейчас, чует мое сердце, в беде.

Выехав подальше за село, Мастаев остановил машину, при ярком, солнечном свете еще раз прочитал текст. Он точно помнит, у Ленина написано «сажать в тюрьму». А тут «дурдом». Так оно и есть, капельки потека какой-то жидкости, может, кислоты, «тюрьму» вытравили и искусно вывели «дурдом».

— Как я сразу не догадался? — подумал Ваха. — Меня ведь тоже упрятывали в дурдом — самое надежное место.

* * *

«Удивительное дело — демократия по-российски», — первая мысль Мастаева, когда он подъехал к давно забытым местам. Ведь его поместили в психоневрологическую клинику в период развала СССР, но социализм тогда как-то еще существовал. И он помнит, что бы ни было внутри, но снаружи — настоящий коммунизм: ухоженный парк, цветущие клумбы, аллеи, фонтан, музыка и радужные транспаранты. И даже помнит, как перед клиникой какие-то правозащитники устроили митинг, требуя его освобождения.

А теперь? Теперь высоченный, мрачный забор и не только парк, даже вывески нет — что это за учреждение.

Сам Мастаев «светиться» не стал, водителя послал к металлическим воротам. Всюду камеры, в микрофон грубый хрип: «Иди подальше». Так Ваха и сделал — издалека стал вести наблюдение. В первый день — ничего. А на второй сообразил: из ворот каждый вечер выезжает автобус с затемненными стеклами. В Москве у ближайшего метро пассажиры стали выходить — ее не узнать невозможно — его лечащий врач Зинаида Анатольевна на голову выше всех, только с возрастом заметно сгорбилась.

Приобрести билет в метро Ваха не успел — прыгнул через турникет. А более проблем не было: следить за долговязой докторшей, что, сев, закемарила, — оказалось проще простого. Правда, ехали долго, почти через всю Москву, с пересадками, потом автобусом, и если бы Вахе сказали, что есть и такая Москва, он в жизни бы не поверил.

Какие-то довоенные или, может, даже дореволюционные, деревянные, покосившиеся бараки, грязь, мусор. Скрип перекошенной входной двери; вонь, смрад, полумрак, пол под ногами проваливается. А Зинаида Анатольевна где-то исчезла. Радио орет во всю мощь. И пока Мастаев оглядывался, перед ним вырос толстый, какой-то грязный, вонючий от перегара мужик с сальными волосами и жидкой бородой.