Дом проблем

Мастаев с бюллетенем побежал к Кнышу в Дом политпросвещения, но, увидев на улице лозунги: «Будущее Чечни — будет с Кнышем!» или «Голосуй за чеченца — патриота, ученого! Кныш наш Президент!», или «Ты — за свободную Чечню? Тогда — за Кныша», встал как вкопанный.

У Дома политпросвещения людей нет, потому что Кныш разогнал всех прочь, зато стояли две медицинские машины, и не какие-нибудь, а из военного госпиталя.

В «Обществе «Знание» Кныш лежит на диване, в одной руке капельница, в другую делают укол; оказывается, выводят из запоя, вечером необходимо кандидату выступать на телевидении, прямой эфир на весь Союз.

— Это кошмар! — увидев Ваху, простонал Кныш. — Я не виноват! Это они, идиоты. Мастаев, спасай.

— А как так получилось? — председатель избиркома тоже потрясен. И вот что он узнал из обрывочного рассказа кандидата.

О выборах даже не думали и не планировали. Ну, захватил генерал-председатель по-большевистски власть, ну и все, как Кныш знает, Ленин тоже никак выборов не проводил, сам себя назначил председателем Совнаркома и все; вроде никто не возражал, а кто возражал, тот пожалел.

Однако из Москвы пришла депеша, мол, времена иные, мир не поймет, словом, для легитимности необходимо провести выборы и как можно быстрее, — дату обозначили впритык, видать, что-то подсчитали.

Ну, Кныш, как солдат, всегда готов, тем более что все вроде заранее известно. И тут вновь указания из Москвы: на дворе — перестройка, гласность, демократия — генералу надо подобрать конкурента, мол, альтернатива и прочее Кандидат в президенты?! Абы кого с бухты-барахты не предложишь. Конкуренцию генералу тоже создавать нельзя — все для видимости. Так, были у Кныша кое-какие кандидатуры, да все же для верности надо в столице проконсультироваться. Вот и полетел он на сутки в Москву, и надо же такому случиться, в самолете рядом оказался давний, ну, так скажем, коллега, Кашаев.

Кашаев, некогда подающий надежды ученый, кандидатскую защитил, доцент, очень активный агитатор-пропагандист-атеист. Правда, в последнее время, к тому же не без благословения главного агитатора и пропагандиста Кныша, Кашаев стал поборником веры, независимости и сделал ряд сенсационных «открытий» по древней истории чеченского народа, что народу очень понравилось, появился к Кашаеву интерес.

Словом, Кныш и Кашаев начали эту историческую тему в самолете под коньячок, продолжили в московской гостинице и, когда наутро с больной головой Кныш явился в учреждение, то другой кандидатуры он и не мог вспомнить — так от руки (не совсем твердой) по-ленински просто написал: «Предлагаю — Кашаев М. А. (ведь «восьмиэтажное» имя и отчество не запомнить) — активный агитатор-пропагандист-атеист-утопист». А когда попросили фото для агитации, Кныш приписал: «P.S. Фото имеется в личном деле. С комприветом Кныш М. А.».

В стране СССР образца 1991 года идут, если не революционные, то какие-то масштабные преобразования. Все это отражается не только на Кныше. Видимо, поэтому работники из московского учреждения особо не стали себя утруждать изучением почерка Кныша и прочитали Кашаев как Кныш, в чем по сути разницы нет, разве что в графе — «национальность».

В итоге Кныш стал официальным кандидатом в президенты Чеченской Республики и, между прочим, с такой пламенной речью выступил по радио и телевидению, прямо в духе Ленина, что в Москве забеспокоились — так он генерала-председателя может обойти. А сам Кныш заразился игрой и говорит Мастаеву:

— А чем я хуже?! Настоящий подполковник. И не будь всяких либералов-предателей, что разваливают державу, давно бы генералом был, — любуясь собой он смотрит в зеркало. — Мастаев, как ты думаешь, выиграю я или нет?

— Ха-ха, как вы выиграете, если «итоговый протокол» уже готов.

— Да, — озадачен Кныш, — это безобразие! Без демократии не будет развития.

— Вы противоречите себе и даже Ленину, — посмеивается председатель избиркома.

— Но-но-но, — воскликнул Кныш. — Святое не трожь!.. А честный протокол мне все-таки подготовь, может пригодиться.

По существующему на тот день Закону «О выборах» — кругом нарушения. И выборов, как таковых, в целом не было, хотя на некоторых участках была порою и очередь к урнам. Но это исключение — явка избирателей ниже тридцати процентов. Так, например, из «Образцового дома» голосовало всего два человека — это Мастаевы и их голоса разделились. А Кныш, рассматривая подготовленный Мастаевым итоговый протокол, грустно сказал:

— Хорошо, что хотя бы ты меня поддержал.

— Я за демократию и альтернативу, — лозунгами стал говорить Ваха. — Да и вообще, пора и вам до полковника и даже генерала дорасти.

— Но-но-но! Еще не вечер. А что там в итоговом протоколе сочинили?

— Его уже опубликовали. Явка — 72 процента, за генерала — более 90 процентов, а вас упомянули в ином, — Мастаев протянул свежую газету «Свобода», где на передовице «Акт», составленный независимыми международными наблюдателями, и там, помимо прочего: «Несмотря на блокирование отдельных избирательных участков, а также другие случаи нарушения избирательных прав граждан со стороны советских коммунистических органов, самоотверженная, даже героическая работа членов избиркомов всех уровней позволила успешно провести выборы! Эксперт Организации непредставленных народов — Кныш М. А.»

— Вот идиоты! — процедил Митрофан Аполлонович. — Даже это исправить им лень! — он устало плюхнулся на диван, печально продолжил: — А скорее, это какая-то гнусная игра, презрение. Хм, даже надо мной издеваются.

Наступило какое-то гнетущее, долгое молчание. Наверное, оба почувствовали, что они отыграли свою роль и более никому не нужны. По крайней мере, Кныш это высказал вслух, а потом встал, еще пытаясь как-то выправить свою воинскую осанку, он глянул на часы и сказал:

— Вроде все, по предписанию отбываю, — осмотрел потолок. — Эпоха кончилась, более Дома политического просвещения нет, «Общества «Знание» тоже нет. Отныне здесь будет «Исламский университет», — он подал Мастаеву руку. — Ну, не поминай меня лихом. Иди, вручай удостоверение президента генералу.

Так должно было быть по закону — председатель Центризбиркома зачитывает итоговый протокол голосования и вручает мандат. Мастаев просто боялся этого церемониала, а его даже не пригласили, и он лежал на диване в чуланчике, смотрел прямую трансляцию принятия присяги первым законно избранным президентом Чеченской Республики, как что-то грохнуло в кладовке.

Изначально эта кладовка закрыта старым амбарным замком. Как только Мастаевы в чуланчике поселились, приходили какие-то люди, открыли кладовку, что-то проверили, заперли, посоветовали в нее не заглядывать. Ваха не стерпел, простым гвоздем замок открыл, заглянул: старые плакаты, портреты, где не только Ленин, но и Сталин, бюст Сталина и еще какое-то коммунистическое барахло, все в пыли. Более в эту кладовку никто не заглядывал. А тут грохот. Ваха подошел к кладовке, прислушался — ничего. И в это время город стал содрогаться от оружейных выстрелов. Ваха выскочил на улицу — грохот, он даже немного заволновался — куда же ушла мать? Вошел обратно, выключил телевизор и только сейчас услышал:

— Мастаев, помоги, помоги мне, — откуда-то глухой голос Кныша.

Ваха подошел к кладовке — крик оттуда, стон истошный. Гвоздь Ваха не нашел, просто сбил старый замок с петли, открыл кладовку, тот же нетронутый вид, только пыли еще больше и слышно еще лучше: «Спаси, быстрее, задыхаюсь!»

— Да где вы? — не может понять Мастаев.

— Дверь, незаметная дверь должна быть, — подсказывает откуда-то Кныш.

Ваха раскидал коммунистическую атрибутику и тогда бы ничего не заметил, если бы Кныш не навел — очень аккуратная, незаметная щель прямо на стыке. Лишь при помощи ножа Мастаев смог открыть проход на две части — это потайная лестница, на которую, будучи пьяным, Кныш свалился, где-то ниже первого этажа застрял, и что самое ужасное, — головой вниз, так что Ваха изрядно вспотел, пока спасал пропагандиста-агитатора.