Дом проблем

В иное время Мастаев Ваха, как бессменный председатель избиркома, удивился бы составу присутствующих, здесь почти все: и русские, и чеченцы (одного лишь погибшего президента-генерала нет); оказывается, объявлен мораторий на военные действия, вроде идут переговоры; якобы разум возобладал. Да все знают, хотя они вчера, а может, и завтра будут в разных окопах, — главнокомандующий у них один. А Ваха добавит — плоть одна, предпочитает доллар.

Именно доллары, пачки долларов, получили все, по списку, даже расписались в получении. Только Мастаев не удостоился этой чести, зато его одного председатель попросил остаться:

— Что-то мне не нравится твое поведение в последнее время, Ваха Ганаевич, — как-то уж больно официально ведет себя Кнышев, нет и намека на прошлое, порою панибратское, отношение. — По-моему, у тебя с контузией последние мозги отшибло.

— Война и души вышибает.

Искоса, с нескрываемым презрением Кнышев осмотрел Мастаева:

— Да, помню, как я тебя рабочим пареньком, в одних драных штанах сюда пригласил.

— И я вас помню, в рваной тельняшке, как с утра мы вместе вокруг «Образцового дома» окурки собирали.

— Что ты хочешь сказать?

— Плоть одна.

— За мать мстишь? И много наших убил?

— Тут только наши. А «ваши» те, что расписались, наверное, думают, что под вашей «крышей», что вы, как боги, их и себя сохраните.

— Молчи! — Кнышев подошел к шкафу, достал бутылку коньяка, рюмку. Выпил одну, две. Потом, закурив, сел в кресло, и чуть подобревшим голосом: — Выпьешь?.. Надо достойно провести выборы президента России.

— «Итоговый протокол», небось, готов?

— Хм, — ухмыльнулся Кнышев. — Протокол, конечно, готов. Но мы должны обеспечить хотя бы видимость явки избирателей. Будут наблюдатели из Европы, всякие корреспонденты.

— И как вы эту «явку» обеспечите?

— Не «вы», а мы вместе, — вскипел Кнышев. — Сам сказал «одна плоть». Вот и думай. А жить будешь здесь, со мной.

— Боитесь, что убегу?

— Куда ты и кто другой убежите? Все под контролем. А ты организовывай выборы. Надо выманить народ к урнам из подвалов.

— Так это ваши бомбы их в подвалы загнали.

— Мастаев, замолчи! Явку не обеспечишь.

— И что будет?

— А ты осмелел.

— А вы ожидали иные всходы бомбежки?

— Гм, — забегали желваки на лице Кнышева. — И все же я верю в твое благоразумие. Спи здесь. Я в соседней комнате.

Не только Мастаев, но и сам советник были здесь под своеобразным домашним арестом. И если Ваха как-то по-своему, с некоторой игривостью относился к этой ситуации, то Митрофан Аполлонович, по мере приближения выборов, все больше нервничал, даже злился. Он постоянно куда-то звонил, говорил и на английском, и на арабском, и на русском с какими-то важными людьми, разговор, даже если говорил по-русски, был Мастаеву непонятен. Однако чувствовалось одно — политика, значит большие деньги, а Кнышев все время под нос бубнит ПСС Ленина:

— Все собрания переполнены, и кто говорит всех резче, тот становится героем дня. Война идей революции, война в печати, война от имени всех со всеми. А от социалистической революции они отрекаются под тем предлогом, что нам «пока» не надо «просто-таки» организоваться для участия в «предстоящем конституционном обновлении России»!.. Какой это том, Мастаев?

— Боюсь, Митрофан Аполлонович, что этот диамат [161] вас в конце концов, как и меня, тоже с ума сведет.

161

Диалектический материализм Маркса-Энгельса-Ленина.

— Мастаев, Ленин велик и вечен! А тебе напомню — ПСС, том 20, страница 317, «Реформизм в русской социал-демократии». И этот великий труд заканчивается пророческими словами: «русский пролетариат будет давать беспощадный отпор изменникам и ренегатам, он будет руководствоваться не «смутной надеждой», а научно-обоснованной уверенностью в повторении революции!..» Каково?! Браво!

— Я думаю, вам лучше других пророков почитать — в Библии и Коране.

— Но-но-но! Мастаев, ты мне брось эту религиозную чушь. Лучше наливай, и пополнее.

Если бы не кое-какие пороки (впрочем, кто как смотрит), то эту изолированную жизнь правительства Чечни в Доме политпросвещения можно было принять за жизнь некой коммуны, описанной еще до Маркса и Энгельса. Правда, жизнедеятельность этой коммуны ограничена временем и цель одна — выборы президента России. Да при этом и частно-местечковые интересы есть: кому внеочередное звание, кому орден и премия, ну а полевые, боевые, суточные и сверхурочные — как положено, так что месяц и полгода можно пожить, раз день за три считают, а бутылку поставишь — и до пяти округлят.

Однако, как обычно, есть и исключения. Мастаев здесь почти по принуждению. Правда, Кнышев официально, через отдел кадров и канцелярию, оформил Ваху на «постоянную» работу — председатель избиркома, и обещанная по «трудовому договору» зарплата довольно приличная, так что он в день по несколько раз слышит:

— Мастаев, выборы готовь, готовь выборы. Не то дела будут плохи.

— Да что вы волнуетесь, — отвечает председатель избиркома, — ведь «итоговый протокол», как всегда, готов.

— Не в том дело, Мастаев. Ныне случай особый. В Чечню прибудут наблюдатели с Запада. Мы объявили, что здесь уже мир, демократия и конституционный порядок. А если чеченцы на выборы Ельцина не пойдут, значит, зря мы Чечню бомбили, порядка не навели, и нам Всемирный банк и МВФ денег не дадут. И ты без зарплаты останешься.

— Так я, как и весь народ, уже давно без зарплаты, пенсии и прочей помощи государства живу, зато экстрим бесплатный.

— Мастаев, не шути! Твоя мысль попахивает троцкизмом.

— Какие уж тут шутки? — вслух думает Ваха, зная, что он почти под арестом.

В прежние времена, будучи вооруженным ленинской теорией классовой борьбы, он, зная судьбу соратников Ленина и Сталина, тем более всех чеченцев и ингушей, вспомнил бы, что биография большинства заканчивается — «репрессирован».

Ныне это его не тяготит, ибо он, к своему счастью, уже отрекся от этой большевистской идеологии и окунулся в истоки человеческой мудрости, и посему знает, что его тело, бренное, тленное тело, может, и подлежит заточению в Доме политпросвещения, может, и оно будет репрессировано. Но его душу нельзя заточить, она принадлежит только Создателю — Богу, будет существовать всегда и везде, поэтому он относится к жизни с игривостью, а в этом помогают ему древние мифы. И они дают ему понять, что ничего нового нет, просто надо немного по-детски, проще смотреть на мир. Ведь всякая война — от алчности людей. А вайнахская легенда гласит: возник на земле страшный, сметающий все ураган. Все с земли он сносил, и даже наш герой не устоял на ногах, влетел в одну пасть и тогда только понял, что это вечно голодная рыба-великан всасывает ненасытно весь мир.