Домзак

– Я не про женщин, а вообще - про людей.

– Деда убили, и вдруг оказалось, что ближе человека у меня и не было. Палач, тюремщик, убийца... может быть, вор... не знаю! Мы разговаривали с ним всю ночь, и я понял: он тоже - в щелочи. Но у него под рукой оказался я, и он попросил последнего близкого ему человека прикончить его... расстрелять... Сейчас я понимаю, что не смог бы этого сделать. Разбудить его, как он просил, поздороваться и пустить пулю ему в висок. Таков план. Такой план можно доверить только ближайшему из людей. Тому, кому безусловно доверяешь. Он одного не учел: я тоже в щелочи. По уши. И если б я его застрелил, я остался бы совершенно один. Потому-то я и не ответил согласием, потому-то и тянул время, потому-то внутренне уже решил, что не стану этого делать. И вдруг - на тебе! Кто-то вмешался, кто-то посмеялся над нашими мучениями, нашими тайнами, над всей нашей прежней и будущей жизнью! Знать бы - кто...

Он откинулся на сиденье.

Диана поцеловала его в щеку. Потом за ухом. Потянулась к губам.

Байрон медленно растянул дрожащие губы в улыбку.

– Принцесса, ты решила пожалеть меня... а этого делать не надо... милая, не надо!

Она прижалась своими теплыми губами к его губам, что-то промычала. Стала нервно шарить руками по его телу. Он с силой оторвал ее от себя, посадил на колени.

– Диана!..

Взгляд ее был мутен, губы шевелились.

Байрон бережно поцеловал ее в сухие губы. Она облизнула его губы языком.

– Я не буду потом сожалеть о том, что по пьянке разжалобил и соблазнил юную девушку?
– пробормотал он, расстегивая ее блузку.
– Воспользовался гад моментом, чтобы... ну чтобы...

– Можешь потом заплатить мне...
– Она торопливо расстегнула джинсы. Как своим проституткам... Чертовы джинсы! Сто баксов... или сколько они берут? Да отдай ты мне эту бутылку!
– Глотнула из горлышка, бросила бутылку в открытый бардачок, закашлялась.
– У меня трусики уже мокрые...
– Торопливо всунула ему в руку пакетик.
– Но сперва надень это... пожалуйста, прошу тебя...

Они вернулись домой, когда грозовые тучи уже закрыли все небо над Шатовом, и въехали во двор, уже усыпанный еловым лапником, через незакрытые ворота с первыми каплями дождя.

Створки парадной двери были распахнуты настежь и подперты стульями, и даже со двора были видны колеблющиеся огоньки свечей, угол гроба, лаково вспыхнувший при внезапном блеске молнии. Кто-то - кажется, Нила - принялся наглухо закрывать плотные шторы в гостиной.

– Может, черным ходом пройдем?
– предложила Диана.
– Не по себе как-то...

Байрон, мотнув головой, взял ее за руку и повел по парадной лестнице.

Зеркало в большой прихожей было закрыто черной тканью. И длинный стол, на котором установили гроб, был застелен такой же тканью. Гроденапль, вспомнил вдруг Байрон, из такой материи шили архиерейское облачение. "Да какой, черт возьми, гроденапль!
– одернул он себя с досадой.
– Зауряднейший какой-нибудь сатин".

В зале было довольно многолюдно. Байрон узнал дядю Ваню, стоявшего бок о бок с какой-то женщиной в черном платке (наверное, Лиза, жена), и, выпустив руку Дианы ("Подойди к бабушке", - шепотом велел ей), протолкался через толпу, чтобы поздороваться с ним.

Дядя без слов обнял Байрона, потянул носом слезу - от него пахло перегаром - и так же безмолвно отступил на полшага, чтобы представить свою жену. Она что-то пробормотала, едва взглянув на Байрона, перекрестила его и снова опустила голову. "А она мила, - подумал Байрон.
– Кто все эти люди?"

Мать сидела в кресле, задвинутом в угол за камин, с раскрытой книгой на коленях, на которую падал свет торшера, сверху принакрытого черным платком. Возле нее сидела на корточках Диана, и Майя Михайловна ей явно выговаривала. Увидев Байрона, девушка встала и пошла через толпу к лестнице, ведущей наверх. Байрон поцеловал мать в лоб, потом в щеку. Толстая книга у нее на коленях оказалась Библией со множеством закладок.

– Воском пахнет, - пробормотал он.
– Ты не мерзнешь?

– Где вас носило?
– не повышая голоса, спросила Майя Михайловна.
– Твой мобильник не отвечал. Его привезли уже три часа как, а тебя все нет и нет...

– На кладбище был. Мобильник отключил - хотелось побыть одному.

– Подойди к нему, а потом можешь прилечь - на тебе лица нет. Да, кстати, налей дяде Ване чего-нибудь... похмельем истерзался, бедолага, я же вижу, а попросить не попросит - стесняется. Надеюсь, после рюмки водки он не станет тут паясничать.
– И повторила, словно убеждая кого-то: - Не станет.

Байрон подошел к изголовью гроба. Тело старика было укрыто до подбородка. Лицо было подкрашено и припудрено и пахло дешевой парфюмерией, перебивавшей запах горячего свечного воска. Байрон поцеловал деда в лоб, перекрестился. Люди вокруг невнятно зашептались, закрестились. Поверх голов Байрон увидел каких-то мужчин и женщин, которые в прихожей складывали зонты и приводили в порядок одежду.

– Татищевы приехали, - прошептал кто-то за спиной.
– Всем семейством...

Байрон прошел через толпу - люди торопливо расступались перед ним - и взял дядю Ваню под руку.

– На пять минут, - шепнул он его жене.
– Пойдем-ка.

В кухне никого не было, но горел свет и стол был накрыт - закуски, откупоренные бутылки, граненые рюмки. Байрон достал из подвесного шкафчика два высоких стакана, налил оба доверху, кивком пригласил дядю Ваню присоединяться. Выпили не чокаясь.

– Закусывай, - сказал Байрон.
– Тут буженина... вот рыба...

– Сыт я, Байрон. Ты мне еще одну налей - и я пойду.
– Он хихикнул.
– Со вчерашнего похмелье, понимаешь? Майя не заругается?

Байрон наполнил его стакан.

– Не заругается. Что в городе-то говорят?

Дядя Ваня медленно выпил, схватил бутерброд, понюхал и положил на скатерть.

– Говорят разное, но чаще всего Татищевых вспоминают. Другие бандиты не в счет, а этим дед дорогу перешел - так уж перешел.

– Это с ликеро-водочным заводом?

– Конечно, а как же: такие деньжищи! Да вдобавок своих людей к ним подсадил... Оливию, скажем... Я в этом не разбираюсь, но, похоже, это и стало последней каплей.
– Он с улыбкой посмотрел на бутылки с водкой.
– Нет, пока - хватит. Не то наберусь, как зюзя. Ты бы зашел как-нибудь в гости к нам... Или дела в Москве? Если дела, то, конечно... а то зашел бы...

– Зайду. А ты иди к своей благоверной - заждалась. Еще встретимся.

Дядя Ваня, кивая и улыбаясь, задом вышел из кухни, напоследок перекрестив племянника.

Байрон досадливо сморщился. "Не станет паясничать, - вспомнил он слова матери.
– Юродивым совсем стал. А быстро с дедом в больнице разобрались. Утром забрали - вечером вернули. А чего там? Осмотр тела, разрез по Шору, голову пришить - выноси готовенького. Послезавтра похороны. Неужто здесь и поминки устроят? Вся улица котлетами провоняет...".