Домзак

Он вынул из кармана мобильник, набрал номер.

Мать ответила не сразу.

– Извини, милый, - пропела она запыхавшимся голосом, - рабочий день я начинаю с массажа и только что...

– Возвращайся домой. Деда убили.

Он выключил связь. Закурил. Теперь можно и собак будить. Набрал 02.

Он вышел во двор, машинально отметив, что воздух стал теплее. Его колотило, но руки - он по привычке вытянул их перед собой - не дрожали. Достал из внутреннего кармана куртки плоскую стальную фляжку и дважды, без передыха глотнул. Завинчивая пробку, услыхал ленивое подвывание милицейской сирены. Однако первой из-за деревьев появилась машина матери. Байрон не двинулся с места, когда темно-синий автомобиль затормозил, едва не коснувшись бампером его колен.

– А твой водитель - ас.
– Он обнял мать, взял за руку Оливию.
– Такие дела, хорошие мои.

Мать заплакала в голос, обхватив сына руками. Оливия прислонилась к его плечу.

– Где он?
– почему-то шепотом спросила она.

– Во флигеле. Идите в дом.
– Он подтолкнул их к крыльцу.
– Идите же.

Первая милицейская машина въехала во двор, вторая остановилась на улице.

Начальник милиции подполковник Кирцер - Байрон знал его еще участковым - приобнял внука старинного приятеля, похлопал по спине.

– Собрался, видишь, на пенсию, да вот тебе пенсия. Где он? Там? Бросил через плечо своим людям: - Во флигель! И чтоб аккуратно мне там! Посмотрел участливо на Байрона.
– Я позвонил мэру - он, конечно, в шоке. Расстроился, да и понятно. А вот и "скорая".

Из белого микроавтобуса с красным крестом на борту выпрыгнул доктор Лудинг. Кирцер рукой показал, куда идти. Лудинг кивнул обоим и заспешил к флигелю.

– Пойдемте в дом, Евсей Евгеньич, - пригласил Байрон.
– Может, по рюмочке?

– А вот и мэр.
– Кирцер обдернул китель, шагнул навстречу сухопарому рослому мужчине в темно-синем костюме, который легко выпрыгнул из "Мерседеса" и быстрым подскакивающим шагом направился к ним.
– Здравия желаю, Иван Анатольевич. Опергруппа работает на месте преступления. В прокуратуру сообщили.
– Он шагнул в сторону, представляя Байрона. Тавлинский Байрон Григорьевич, внук Андрея Григорьевича. Подполковник военной юстиции.

– Бывший.
– Байрон пожал горячую, сухую руку мэра.
– Пойдемте в дом. Там Майя Михайловна и... пойдемте...

Майя Михайловна, Оливия и Диана - все уже в черном - ждали их в большой гостиной. Байрону показалось, что лица их обрамлены каким-то странным лиловатым ореолом. Сердце его билось тяжело и редко, и с каждым ударом тело тяжелело, наполняясь болезненной тьмой. Что-то со зрением, подумал он, когда заговорил мэр. В голове тихо и противно ныло и звенело. Фигуры и предметы в поле его зрения как будто слегка сместились: некоторые утратили четкость очертаний, другие обесцветились, и уже через несколько мгновений все вокруг стало черно-белым - ни одного цветного пятна. Черно-белое и колеблющееся серое. Голова кружилась. Голос мэра доносился до него как через подушку. Бесшумно подошедшая Нила взяла Байрона под руку - он качнулся.

– Я сообщил губернатору об этом прискорбном для всех нас происшествии, и губернатор просил, во-первых, передать вам свои искренние соболезнования, а во-вторых, взял это дело под личный контроль... Уважаемая Майя Михайловна, надеюсь, что этот удар судьбы...

Звук пропал. Байрон со страхом неотрывно смотрел на шевелящиеся губы мэра, но ничего не слышал. Он с усилием повернулся к Ниле - та отшатнулась, но тотчас выхватила из нагрудного кармана платок и протянула Байрону.

– У тебя кровь...

Он прижал платок к носу, запрокинул голову, ужас захлестнул его, встряхнул и отпустил.

Оливия вскрикнула, обернувшись на шум.

Байрон лежал лицом вниз на полу, далеко откинув руку с окровавленным платком.

Мэр запнулся, растерянно оглянулся. Его шофер и помощник подхватили бесчувственное тело и положили на диван у камина лицом вверх. Байрон закашлялся, лицо его мгновенно осунулось и побледнело, на губах лопнул кровавый пузырь.

– На бок! Боком положите!
– закричала Майя Михайловна.
– Он же кровью захлебнется! Врача!

Когда через полчаса Байрон пришел в себя и открыл глаза, он увидел доктора Лудинга, задумчиво разглядывающего эстамп на стене - маяк, кусочек побережья, парусник, пляшущий на волнах. Байрон скосил взгляд: у двери со сложенными на груди руками замерла Оливия, рядом с ней пристроилась на корточках Диана.

– Опять я в Домзаке, - попытался улыбнуться Байрон.
– Привет, господин Лудинг!

– Привет, - тотчас откликнулся Лудинг, склоняясь к нему.
– Почему ты вдруг вспомнил про Домзак?

– Ночью дед рассказывал про расстрел в Домзаке... в сорок первом... вспомнил твоего дедушку... Что это было? Обморок?

Лудинг оглянулся. Из-за его спины выплыло лицо матери - сухое, бесстрастное, с темными кольцами вокруг глаз.

– Что-то вроде обморока, - сказал Лудинг.
– Нужно обязательно сделать энцефалограмму: уж больно напоминает приступ эпилепсии. У тебя когда-нибудь прежде бывали такие обмороки?

– Шутишь, Игорь.
– Байрон приподнялся на локтях.
– Дослужился б я до подполковника с эпилепсией.

– Ранения? Контузии?

– Обе легкие. Одна в Афгане, другая в Чечне. Ранения - конечно... Два в Афгане, одно в Чечне. Но никаких черепно-мозговых травм в послужном списке не имею. Сушь в горле - дайте выпить чего-нибудь.

Присев на корточки перед кроватью, Диана протянула ему стакан. Доктор перехватил стакан, попробовал и только после этого отдал Байрону.

– Извини, но тебе сейчас воздержаться бы от алкоголя. Я помню, как у тебя года три-четыре назад сердце прихватило - едва откачали. Гипертонический криз - а тоже ведь, казалось бы, ни с того ни с сего.

– Это мой личный чеченский синдром. Когда я на мине подорвался, меня из-под обстрела долго вытаскивали, там чеченские снайперы работали. Разведчики ногу перетянули, кровотечение остановили, но боль была - не передать... отвык... Ну они мне и вкатили дозу морфина. В Чечне ведь все можно достать... А потом в госпитале, уже после операции...

– Тоже морфин?

– У медсестрички выпросил. Мочи не было терпеть.

Байрон залпом осушил стакан, поставил вверх дном на салфетку, которой была застелена тумбочка. Только сейчас он сообразил, что его перенесли на второй этаж.